Сохранить свое

Это была не просто свадьба. Это была выигранная битва. Заявление. Обещание, высеченное в ткани мира, который когда-то говорил им, что они никогда не смогут этого сделать

      Позднее весеннее солнце Австралии согревало прибрежный бриз, неся аромат соли и цветущего эвкалипта по обширному саду с видом на океан. Белый навес, украшенный плавающими свечами и нежными цветочными гирляндами, мягко колыхался на ветру. Под ним ряды слоновой кости стульев изгибались вокруг изящного стеклянного прохода, ведущего к арке, украшенной вьющимися глициниями, сказочными огнями и серебристыми розами.       По меркам волшебного общества это было небольшое, даже интимное торжество, но никто не мог сказать, что оно не было идеальным.       Ведь каждый из присутствующих боролся за то, чтобы оказаться здесь.       Они приехали со всего мира — некоторые тайно, другие, несмотря на политические риски и личные обстоятельства.       Никакой прессы. Никаких бюрократов из Министерства. Никаких публичных заявлений.       Только те, кто знал.       Люди, которые видели, как Гермиона спасла его — медленно, упорно, полностью. Люди, которые видели, как Драко решил стать чем-то большим, чем его кровь, его прошлое, его шрамы.       Тео пошутил, что это была «самая скандальная, поэтичная и политически осуждаемая свадьба века». Но даже он провел утро, тщательно выглаживая свою мантию и с нервным благоговением превращая полевые цветы в букет для Гермионы.       Церемония проходила в частном поместье под названием «Sanctum Veritas», которое Драко и его друзья помогли восстановить в течение последнего года — это было убежище, финансируемое Гермионой и защищенное несколькими уровнями международных заклятий. Поместье теперь служило магическим центром восстановления, где лечили детей и семьи, вынужденные покинуть свои дома из-за войны и предрассудков. Оно было более чем просто красивым.       Оно было их.       Драко стоял у алтаря, его изумрудная одежда была сшита с точностью до миллиметра, серебряные нити ловили солнечный свет, как звездная пыль. Его руки были сжаты за спиной, палочка незаметно спрятана в чехле, а в лацкане пиджака была закреплена белая роза — Гермиона настояла на том, чтобы собрать ее самой этим утром.       Тео, стоявший рядом в темно-синем костюме и с самодовольной улыбкой, наклонился и прошептал: — Ты выглядишь так, как будто сейчас упадешь в обморок. — Я тебя убью, — пробормотал Драко. — Трогательно, — сказал Тео, улыбаясь еще шире, — по-настоящему, материал для сонет.       Позади них Кингсли поправлял воротник своей церемониальной мантии, делая вид, что его глаза еще не затуманились слезами. Нарцисса промокнула глаза платочком с серебряной монограммой, ее пальцы слегка дрожали. Люциус сидел рядом с ней, выпрямив спину, с тростью на коленях, гордость отразилась на мягких чертах его лица, которые теперь отражали его возраст. Его сын стал мужчиной — не благодаря власти, богатству или родословной, а благодаря любви.       Джинни, сияющая в серебристо-зеленом платье, поправила букет, готовясь пройти по проходу. Она была подружкой невесты и с гордостью носила этот титул, выпрямив плечи и бросая на Гермиону взгляд, полный нежной заботы.       Пэнси, что никого не удивило, уже вытирала глаза шелковым платочком с монограммой. Невилл обнимал ее, сияя, шептал успокаивающие бессмыслицы, явно сдерживая собственные слезы.       Луна и Падма сидели, прижавшись друг к другу под одной из цветущих арок, переплетая пальцы. Луна носила корону из настоящего звездного света — «Свадебное благословение от скрученного рогатого сноркака», — объяснила она, на что Падма только улыбнулась и поцеловала ее руку.       Доктор Чен и его жена тоже были здесь, держась за руки, и человек, который дал Драко цель в жизни, сиял, как будто женился его собственный сын.       Родители Гермионы уже ждали у алтаря, обнявшись, ее мать вытирала слезу кружевной салфеткой, а отец глубоко дышал, шепча слова, которые могла слышать только она.       И тогда…       Музыка изменилась. Ветер утих. Время остановилось.       И Гермиона шагнула вперед.       Она была одета в мягкую одежду цвета слоновой кости, которая мерцала в свете золотистыми отблесками, с тонкой вышивкой из виноградных лоз и рун, обвивающих лиф и рукава. Ее локоны были зачесаны назад с помощью маленьких жемчужных заколок, ее глаза светились невыплаканными слезами, а губы были изогнуты в едва заметной улыбке — той личной улыбке, которую он был единственным, кто когда-либо видел.       Она была его чудом. Его маяком. Его спасением.       Женщина, которая решила увидеть его, когда все остальные отвернулись.       И теперь она решила стать его женой.       Ее родители проводили ее к алтарю, и на их лицах читались гордость и благоговение.       Когда они дошли до алтаря, Ричард взял руку Драко — крепко, многозначительно — прежде чем вложить в нее руку Гермионы.       А затем он отступил назад.       Остались только они.       Драко сжимал ее руку, глядя на нее, и его руки дрожали. — Ты прекрасна, — прошептал он. — Ты тоже неплох, — сказала она, и ее голос дрожал от радости.       Церемония была короткой и душевной.              Кингсли вел церемонию, его голос был богатым и благоговейным. — Мы собрались здесь сегодня, — начал он, — не вопреки тому, что мир говорит о любви, верности или наследии, а чтобы отпраздновать то, чем это может стать. В союзе двух людей, которые переписали каждую историю, которую им велели прожить.       Наступила тишина. Гости были охвачены тихой эмоцией. Такой, которая имела вес. Магия. Смысл.       Кингсли повернулся к Драко. — Драко и Гермиона решили написать свои собственные клятвы. В соответствии с нашими обычаями, волшебник произносит клятву первым.       Драко сглотнул. Он взял Гермиону за руки. Его голос, хотя и был тихим, звучал со всей силой, болью и удивлением, которые были в его сердце. — Я никогда не думал, что окажусь здесь. Не просто… не просто в изгнании или на другом конце света. Но здесь — с тобой. Ты выбрала меня, полюбила меня, сделала меня лучше, чем я когда-либо мог себе представить. — Гермиона, раньше я верил, что мир мне что-то должен. Но ты… ты научила меня, что мир нам ничего не должен, и что все, что стоит иметь, мы должны построить сами. Вместе. — Ты дала мне свет в самый мрачный час. Когда у меня не было ничего — ни имени, ни палочки, ни будущего — ты дала мне надежду. Ты подарила мне свое упрямое, доброе, сводящее с ума сердце, и я буду тратить каждый свой вздох до последнего, чтобы защитить его. — Были дни, когда я хотел развалиться на части —дни, когда я ненавидел того мальчика, которым был раньше. Но ты посмотрела на меня и увидела не того, кем я был, а того, кем я мог бы стать. И ты никогда не переставала верить в него…даже когда я сам не мог. — Ты научила меня, что исцеление — это не слабость, что мягкость — это сила, и что искупление — это не что-то дарованное, оно заслуживается, снова и снова, каждый день. — Ты — причина, по которой я улыбаюсь без чувства вины. Ты — причина, по которой мои руки исцеляют, а не причиняют вред. Ты — причина, по которой я снова могу мечтать. И люблю — ты — причина, по которой я верю в любовь. — Я клянусь, что буду жить так, чтобы оправдать твою смелость. Клянусь слушать, даже когда мне хочется убежать. Я клянусь никогда не пропускать ни одного восхода солнца, не поблагодарив звезды за тебя. — Я клянусь обнимать тебя, когда мир будет жесток, стоять за тобой, когда ты рвешься вперед, и рядом с тобой, когда ты устанешь и тебе понадобится мягкое место, чтобы прислониться.       Когда мир отвернулся от меня, ты осталась. Когда моя фамилия стала проклятием, ты осмелился носить ее. Ты видела все мои разбитые части —и не отвернулась. Ты любила меня так, что я стал чем-то большим. — Теперь ты — мой единственный дом. Не Уилтшир. Не поместье. Не наследие, написанное чужим почерком. Ты. И наша история. Та, которую мы переписали огнем, грацией и немного кровожадной упрямостью. — Когда-то мне сказали, что я буду не более чем моей фамилией. Но сегодня я стою здесь, твой муж, потому что ты любишь меня сильнее, чем эту ложь. — Ты не просто спасла меня, Гермиона. Ты выбрала меня. И до конца своей жизни я буду каждый миг выбирать тебя в ответ. — Поэтому я отдаю тебе все, что у меня есть — свое сердце, свою фамилию, свою вечность — потому что ты — причина, по которой я нашел свой путь домой. — И я никогда не перестану выбирать тебя. Не в этой жизни. Не в следующей. Даже когда звезды погаснут. — Всегда, Даже когда это больно. Даже когда это трудно. Даже если нас разделяют океаны или мы находимся под звездным небом. — Ты — моя причина, Гермиона.И всегда будешь ею.       К тому времени, как он закончил говорить, Нарцисса тихо вытирала глаза платочком, и даже Тео выглядел необычно торжественно.       Кингсли слегка кивнул. — Гермиона.       В тот момент, когда она подошла ближе и ее большой палец коснулся костяшек пальцев Драко, он почувствовал, как у него подкосились колени.       В ее глазах не было страха. Только та непоколебимая, упрямая, пугающая любовь, которую она всегда носила как доспехи. — Когда я была девочкой, я думала, что любовь будет наградой — наградой за то, что я была хорошей, за то, что делала все правильно. Но потом началась война, и доброта перестала быть щитом. Я отдала все, что у меня было миру, который в ответ сломал меня. И когда дым рассеялся… я все еще стояла —но была так одинока. — И тогда появился ты. — Не как рыцарь в сияющих доспехах. А как человек, израненный тьмой, несущим вину как доспехи и молчание как меч. И, Мерлин, я была в ярости на себя за то, что увидела тебя —по-настоящему увидела тебя, — когда не должна была. — Но я увидела. — Потому что под пеплом того, кем мы были раньше, была эта искра — эта надежда. Что мы можем быть больше, чем нас сделала война. Что мы можем стать чем-то новым. — Драко, ты был самым неожиданным событием в моей жизни. И также самым правильным. — Ты бросил мне вызов, смягчил меня, любил меня так, как я не думала, что заслуживаю —не после того, как мир так много от меня требовал и так мало давал взамен. — Ты научил меня, что исцеление — это не прямая линия, что любовь не бывает идеальной и легкой —но она того стоит. — Ты сделал для меня место. Для всего. Не только умной девочке, не только героине войны, не только Грейнджер. Ты любил те части меня, которые даже я сама забыла, как воспринимать. — Поэтому сегодня я клянусь: клянусь бороться за тебя так, как я всегда боролась за то, что важно. Я клянусь нести тебя, когда ты устанешь, и напоминать тебе, что ты не одинок. Я клянусь быть твоим зеркалом, когда ты забудешь, кто ты есть — не то, что говорит мир, не то, что шепчет прошлое, а того человека, которого вижу я: доброго, милого, упрямого и полного света. — Я клянусь защищать твою фамилию, выбрав ее. Не потому, что я должен, а потому что я хочу. — Для большинства я всегда буду Гермионой Грейнджер. Но чтобы показать тебе, что твоя фамилия может означать безопасность, силу и любовь, я выбираю быть Гермионой Малфой. — И я буду носить ее как знамя и клятву, потому что верю в тебя как человека, и в жизнь, которую мы строим вместе. — Ты — единственный в моей жизни. И если бы звезды погасли, а небо рухнуло, я все равно выбрала бы тебя. — Каждый день. В каждой версии этой жизни. Снова и снова, без пауз, без сомнений, без конца — я выбираю тебя, Драко Малфой. — Сейчас и всегда.       Когда она закончила, наступила тишина, наполненная силой. Такая тишина, которая означала, что все изменилось.       Кингсли поднял палочку и обвил их сцепленные руки серебряной лентой магии. — Связью и именем, магией и волей — так и будет, — сказала она, слегка дрожащим голосом, -я объявляю вас мужем и женой!       Гермиона притянула Драко к себе, еще не дождавшись окончания объявления о поцелуе. Их губы соединились, страстно и уверенно, запечатлев этот момент поцелуем, который обещал.       Обещающим бороться. Прощать. Выбирать. Всегда.       Их друзья взорвались аплодисментами. Тео заплакал. Нарцисса уткнулась лицом в плечо Люциуса и зарыдала. Джинни поймала букет одной рукой, а другой ударила Блейза, когда он подошел к ней и громко зааплодировал.

***

      Прием был хаосом в лучшем смысле этого слова.       Гости ужинали под плавающими фонарями и созвездиями, зачарованными так, чтобы отражать реальное небо над ними. Столы были накрыты зелеными и золотыми скатертями, серебряными столовыми приборами, зачарованными вручную бокалами для шампанского, которые никогда не опустошались, и крошечными букетами звездчатых цветов, которые меняли цвет в зависимости от настроения говорящего — букет Тео уже приобрел тревожный оттенок багрового цвета.       Торт — пять ярусов из роскошного миндального и малинового крема — был украшен зачарованным сахарным драконом, взбирающимся по его бокам, выдыхающим блестящий дым и щелкающим хвостом по пальцам, которые подходили слишком близко. — Я настояла на этом, — мечтательно сказала Луна, — драконы символизируют преобразование и завершение кармы. Это очевидно.       Никто не осмеливался спорить с ней.       Вино лилось рекой. Огневиски был пронесен контрабандой в карманной фляжке Блейза (и в конце концов половина сумочки Падмы). Пэнси превратила туфлю в ведерко для льда. Макгонагалл уже была на третьем бокале шампанского, Кингсли расстегнул свою мантию, и даже Джордж покраснел от смеха и выпивки.       И тогда…       Тео встал.       Четыре стакана. Возможно, пять. Его галстук был превращен в сияющую цветочную корону, мантия была сдвинута набок, и он сжимал бокал розового вина, как чертов меч. — Я бы хотел, — громко объявил он, — сказать что-нибудь эмоционально ошеломляющее. — Пожалуйста, не делай этого, — пробормотал Драко с главного стола.       Тео проигнорировал его. Он взобрался на стул, чокнулся бокалом и слегка пошатнулся, поднимаясь — не от выпитого (ну, может, немного от выпитого), а скорее от тяжести того, что он собирался сказать. — Мне была оказана — необоснованная — честь быть шафером Драко Малфоя, — объявил он, и его голос раздался под освещенным фонарями навесом, — что, для тех, кто не в курсе, немного похоже на то, как дать нюхлеру ключ от хранилища и попросить его не уносить золото. Но, увы, вот мы и здесь.       Среди гостей раздался смех. Драко застонал, закрыв лицо ладонью. Луна зааплодировала.       Тео поправил светящуюся корону из цветов, которую кто-то (вероятно, Падма) ранее создала и поместила ему на голову, и повернулся к паре, глаза его блестели — не только от огневиски, но и от чего-то гораздо более редкого для Теодора Нотта: искренности. — Гермиона Грейнджер — причина, по которой мы все здесь сегодня. И я имею в виду не только эту свадьбу. Я имею в виду здесь. Живые. Выздоравливающие. Чертовски дышащие.       Он оглядел сад — горстку выживших, целителей, повстанцев и изгоев, которые когда-то взяли на себя бремя конца света и все еще пришли сюда ради любви. — Она провела людей через войну, через утраты, через горе и кровавую бюрократию. Она пережила такие сражения, которые большинство из нас даже не смогли бы назвать. И она сделала это, никогда не прося аплодисментов. Она — львиное сердце. Буря. Чудо.       Глаза Гермионы наполнились слезами. Она отвернулась, подавленная, быстро моргая.       Тео повернулся к Драко. — А ты. Феррет.              Толпа снова засмеялась.       Голос Тео понизился, смягчившись от эмоций. — Я видел, как ты выбрался из ада. Я видел, как ты пробивался сквозь вину, стыд и всю ту чушь, в которой мир пытался тебя похоронить. Ты с гордостью выкопал себе могилу, а потом выбрался из нее с чем-то еще более сильным — смирением. Благодатью. Этим абсурдным, раздражающим остроумием, которым ты владеешь, как палочкой.       Драко слегка сжал челюсти. Он не доверял себе говорить. — Ты стал человеком, которого я с гордостью называю своим лучшим другом. Моей семьей. Моим братом. И теперь, каким-то образом, ты убедил эту абсолютную богиню выйти за тебя замуж.       Он поднял палец с театральной угрозой. — Если ты это испортишь, — сказал он, — я лично превращу твой член в флобберчервь. И я сделаю это неаккуратно.       Драко возмущено задохнулся.       Гермиона согнулась пополам от смеха, слезы текли по ее щекам. — Падма уже нашла заклинание, — добавил Тео с подмигиванием.       Еще больше смеха.       Затем Тео внезапно посерьезнел. — Но, честно говоря, то, что вы двое построили… это не просто любовь. Это исцеление. Это та магия, которой нас не учат в Хогвартсе. Та, что закалена горем и восстановлена нежностью. Вы построили жизнь, которая опровергает все предсказания, все ожидания, все ярлыки.       Он поднял бокал, рука слегка дрожала. — За Драко и Гермиону. За то, что они доказали, что свет можно найти даже в изгнании. Что мягкость — это не слабость. И что любовь — настоящая, безумная, честная любовь — стоит того, чтобы за нее бороться.       Пауза. — И за то, что я больше никогда не буду жить с Драко в одной квартире.       Все зааплодировали.       Тео улыбнулся, слегка задыхаясь. — Я люблю вас обоих. Не забывайте об этом.       Он выпил остатки своего напитка залпом, слез со стула и тут же наткнулся на стол с тортом.       Падма застонала. Джинни взвизгнула. Гермиона зарыдала в фату.       Драко? Он только улыбнулся. Глаза затуманились. Плечи стали легче.       Джинни вышла вперед, садовые огни озаряли теплым светом ее медные косы, переплетенные тонкой золотой нитью. Ее платье мерцало, когда она подняла бокал, сделав паузу, чтобы сделать глубокий вдох — не из-за нервозности, а чтобы задержать этот момент, как нечто священное.       Она улыбнулась. — Итак. Я Джинни Уизли — хотя большинство из вас знает меня как ту, кто заставил Луну покрасить брови в синий цвет тем летом.       Смех. — Но сегодня я здесь как подружка невесты Гермионы. И это… это то, с чем я до сих пор не могу смириться.       Она повернулась, и ее взгляд смягчился, когда она посмотрела на пару, сидящую перед ней. — Я знаю Гермиону с одиннадцати лет. Я видела ее во всех ее проявлениях — как перфекционистку, в праведной ярости, как бессонную исследовательницу, как ту, кто давал слишком много и никогда не позволял никому увидеть, когда она разваливалась на части. Я видела, как она носила горе как вторую кожу. Я видела, как она лечила других, когда еще даже не начала лечить себя, — голос Джинни стал тише, более почтительным. — Она из тех женщин, которые переписывают мир, просто отказываясь позволять ему оставаться разбитым. И она делала это снова и снова — для Гарри, для Рона, для Хогвартса, для своих родителей, для меня.       Она ласково улыбнулась. — А потом появился Драко Малфой.       Толпа захихикала, и Драко сдвинулся, подняв бровь, как будто готовясь к чему-то.       Джинни не отрывала глаз от пары. — Я знаю, что некоторые из вас могли подумать: Драко Малфой? Серьезно? Но я видела их. Не в заголовках газет. Не прошлых. Я видела их.       Теперь она повернулась к Драко, в ее глазах блеснуло что-то яркое и нежное. — Я видела мужчину, который смотрел на нее, как будто она была для него всем миром. Который заставил ее снова смеяться — по-настоящему смеяться. Который был рядом с ней, когда было тяжело, и ни разу не пытался затмить ее блеск.       Пауза. — И к удивлению всех — особенно моему — Драко Малфой стал одним из моих любимых людей в мире. Братом. Раздражающим, с прекрасными волосами и глубоко тревожной процедурой ухода за кожей, но все же братом.       Гости рассмеялись. Гермиона вытерла слезу со щеки.       Джинни продолжила, и ее голос стал сильнее. — Ты защищал меня, когда я даже не знала, что мне нужна защита. Ты заступался за меня, когда моя собственная семья забыла, как это делать. Ты и Гермиона — вы дали мне новый дом. Безопасный. Тот, который я выбрала. И за это… я всегда буду любить вас обоих.       Она высоко подняла бокал. — За Гермиону — мою сестру, мой маяк, мою самую яростную защитницу. И за Драко — шок века и сердце человека, который каждый день выбирал искупление.              Она улыбнулась. — Если ты когда-нибудь заставишь ее плакать по неверным причинам, я прокляну твои яйца и отправлю их в другое измерение. — Принято к сведению, — сказал Драко, ухмыляясь.       Она наклонилась к нему с слащавой улыбкой. — И я это серьезно.       Вокруг стола снова раздался смех, такой, который согревал все вокруг.       Джинни снова подняла бокал, на этот раз с дрожью настоящих эмоций. — За их любовь — ту, которая переписала всё.       Аплодисменты были громкими. И когда Джинни вернулась на свое место рядом с Блейзом, который сразу же подал ей еще бокал вина и поцеловал ее в щеку, Гермиона наклонилась к Драко и прошептала: — Она права, ты ведь знаешь.       Драко посмотрел на нее, глаза его наполнились слезами. — Я знаю, — сказал он, — ты тоже.       И вместе они смотрели, как их странная новообретенная семья танцует, как звезды, в саду, который они построили из пепла и надежды.       Джордж встал и, к удивлению всех, поднял тост за Гермиону: — За девушку, которая нарушила правила, перевернула мир и построила свое собственное чертово королевство, — он посмотрел на Драко, — и за бедного ублюдка, который осмелился любить ее вопреки всему, — он все еще немного опасался Драко, но он любил Гермиону и всегда будет поддерживать ее. Джордж сделает все возможное, чтобы принять Драко.       Макгонагалл и Поппи тоже имели свой момент. Никто не знал, кто это начал — некоторые шептали, что это был Невилл, другие клялись, что это была Луна, — но к десяти часам обе женщины были уже наполовину пьяны и громко пели «Котел, полный горячей, сильной любви», как будто они вернулись в Хогвартс и приняли вызов.       Минерва вызывала мини-фейерверки с каждой высокой нотой.       Поппи подпевала ей.       Кингсли снял все это на магический записывающий шар и поклялся шантажировать их этим в течение многих лет.       В этом хаосе Тео — вечный шоумен и пьяный в стельку — опустился на одно колено перед Луной, с бокалом вина в руке. — Луна Лавгуд, — пробормотал он, — любовь моего хаотичного, очарованного сердца. Выходи за меня замуж?       Луна моргнула, не обращая внимания. — Тео, дорогой, у меня есть девушка. А ты гей.       Тео отмахнулся. — Ярлыки ограничивают. А я люблю твою душу. — Ты не можешь сделать ей предложение, когда у нее уже есть девушка, — протянула Пэнси, откидывая волосы, — Падма тебя убьет, и, честно говоря, я думаю, что помогу ей.       Падма, стоящая позади них, медленно потягивала вино. — Спасибо.       Тео моргнула. — Верно. Верно. Я просто… Мне кажется, что в другой временной линии нас связывает очень сильная астральная связь.       Падма только ухмыльнулась и сказала: — В этой временной линии тебе ничего не светит.       Луна поцеловала Тео в лоб и протянула ему бутылку сливочного пива. — Ты сегодня так сияешь, Тео.       Падма закатила глаза и потащила Луну на медленный танец.       К полуночи все были пьяны, кроме Гермионы, которая пила понемногу, и Драко, который выпил одну порцию огневиски, а потом полностью протрезвел, когда Гермиона начала засыпать.       Они ускользнули незадолго до фейерверка.       По садовой дорожке, мимо деревьев, к краю утеса, где море мерцало в лунном свете.       Гермиона сняла туфли на каблуках и бросила фату на траву. Ее руки нашли воротник Драко, ее губы коснулись его губ. — Не могу поверить, что они все пришли, — прошептала она. — Они бы сожгли всю Англию, если бы мы их попросили.       Она засмеялась.       Пауза. — Как думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем они начнут делать ставки на нашего первого ребенка? — пробормотал он.       Она рассмеялась. — Они уже начали. Я слышала, как Тео пытался очаровать ожерелье Пэнси, чтобы узнать, есть ли у меня овуляция. — Черт возьми. — Я сказала ему, что если он еще раз попробует, я отрежу ему яйца. — Это моя жена, — сказал Драко тихим и почтительным голосом.       Гермиона посмотрела на него.       Жена.       Это слово окутало их, как заклинание, связывающее и бесконечное. — Я люблю тебя, — сказала она твердым, уверенным голосом.       Драко сжал ее руку. — Я люблю тебя больше, чем магию, — ответил он, — больше, чем свое искупление. Больше, чем все шансы, которые, как я думал, у меня никогда не будет.       Ее голос был мягким, почти застенчивым. — Ты действительно мой муж.       Драко провел большим пальцем по ее щеке. — Навсегда, Грейнджер.       Она повернулась. — Малфой.       Он улыбнулся. — Я до сих пор не могу поверить, что ты не выбрала Грейнджер-Малфой. — Нет. Просто Малфой, — сказала она, обнимая его за талию, — ты мой. А я твоя. И мы — Малфои.       Он рассмеялся и притянул ее ближе. — Для меня ты всегда будешь Грейнджер.       Звезды кружились над их головами, и они стояли там в темноте — женатые, окруженные людьми, которые их любили, неся на себе груз всех решений, которые они принимали и переделывали.       От войны до изгнания, от воспоминаний до дома.              Они нашли свой путь.       И они никуда не собирались уходить.       Потому что она была его.       А он был ее.       И наконец — впервые со времени войны — они оба поверили в вечность.       Драко забыл как дышать.