Сохранить свое

Одни истины должны быть высказаны. Другие — защищены.

      Это должен был быть день расплаты.       Утро наступило серое и нерешительное, свет лился сквозь окна бледными, водянистыми полосами, словно даже небо не было уверено, что готово. Особняк Малфоев, обычно наполненный мягким топотом детских ног и чарами завтрака, застыл в тишине. Напряжённой.       Гермиона проснулась ещё до того, как солнце осмелилось показаться над горизонтом, её тело уже готовилось к буре. Каждый нерв был натянут, каждый вдох — беззвучным отсчётом. Её судейская мантия аккуратно висели на двери напротив, зачарованная против складок и чернил — готовая к войне.       Она села, спина одеревенелая и ныла, рука инстинктивно прижалась к выпуклости живота. Малыш пнул один раз, словно тоже чувствовал тяжесть грядущего дня. Она медленно выдохнула.       И тут раздался стук.       Резкий. Целенаправленный. Официальный.       Министерская сова врезалась в стекло, словно хотела сказать что-то личное. Гермиона вздрогнула от звука, уже предчувствуя, что привязано к её лапке. Она босиком пересекла комнату, ночная сорочка шуршала по полу, и она открыла окно.       Сова уронила свиток ей в ладонь и улетела без церемоний. — Нахальная тварь, — пробормотала она, разворачивая пергамент.       Её глаза пробежали по словам, и кровь застыла в жилах.

УВЕДОМЛЕНИЕ О ПЕРЕНЕСЕНИИ СУДЕБНОГО РАЗБИРАТЕЛЬСВА

Ответчик: Рональдом Билиусом Уизли       Выдано Отделом Магического Правосудия       Немедленного действия       В связи с подачей в последний момент новых показаний и доказательств, имеющих отношение к психологическому воздействию действий мистера Уизли на несколько вовлечённых сторон, включая ключевых свидетелей, Визенгамот перенёс слушание дела. Новая дата проведения: Среда, 10:00. — Какого чёрта? — прошептала Гермиона, заморгав.       Она опустилась на край кровати, сжимая пергамент в кулаке. — Новые доказательства? — повторила она вслух, голос сорвался, — что ещё вообще возможно…       У неё едва было время собраться, как она почувствовала его присутствие — Драко, уже проснувшийся, уже одетый в чёрную мантию, сидевшей на нём как тень. Его палочка была заправлена под рукав, сапоги бесшумны, когда он вошёл в комнату.       Он не заговорил сразу. Просто смотрел на неё. Впитывал напряжение на её лице, скомканную бумагу в её руке, невысказанную вой, бушующую в её глазах. — Что случилось? — тихо спросил он, подходя.       Гермиона протянула ему свиток, наблюдая, как темнеет его выражение лица, пока он читает. — Чёрт побери, — пробормотал он, — в среду?       Она кивнула. — Они ссылаются на новые показания. Психологическое насилие. Какие-то запоздалые доказательства от одной из жертв, — её губы сжались в тонкую бледную линию, а в глазах вспыхнуло — не слёзы, а ярость. — Я так чертовски устала от этих задержек, — пробормотала она, расхаживая по комнате, — от тактики проволочек. От людей, которые его покрывают.       Драко молчал долгий момент, просто наблюдая, как она движется по комнате, словно назревающая буря.       Затем, наконец, он сказал это. Спокойно. Твёрдо. Неизбежно. — Гермиона, мне нужно поговорить с тобой о Поттере.       Она замерла на полпути. Её бровь нахмурилась. — Что с ним? — Мне нужно, чтобы ты связалась с Кингсли, — осторожно сказал Драко, глядя на неё с неослабевающей интенсивностью, — попросила его убрать Гарри из списка свидетелей. Или… если не получится… сделать так, чтобы его показания были даны приватно. Закрыты. Без публичной огласки.       Гермиона застыла, дыхание застряло в горле, прежде чем тяжесть его слов обрушилась на неё.       Она развернулась к нему полностью, пергамент всё ещё был зажат в ее руке. Её брови сдвинулись, губы слегка приоткрылись от неверия. — Прости… что? — спросила она, голос острый и отрывистый, как сломанная палочка. — Ты меня слышала.       Её спина выпрямилась, как меч, извлечённый из ножен. — И я спрашиваю снова, — сказала она, и каждое слово обрушивалось как проклятие, — во что ты, чёрт возьми, играешь, Малфой?       Драко не дрогнул. Он не повысил голос. Но его скулы напряглись, а руки сжались в свободные кулаки по бокам. — Это не игра, любовь моя. — Ты хочешь, чтобы Гарри Поттер, — прошипела она, пересекая комнату, пока их не разделяли сантиметры, — тот самый человек, который вступился, когда на меня напали при всех на твоём процессе — один из немногих, кто видел оскорбления в прошлом, плохое обращение, ссоры, кто знал, что что-то не так, даже если он ничего не говорил — ты хочешь убрать его из списка?       Она скрестила руки на груди, пальцы впивались в кожу. — Скажи мне, почему.       Выражение лица Драко почти не изменилось, но напряжение вокруг глаз выдавало его. — Я не могу.       Гермиона рассмеялась. Холодно. Без тени веселья. — Не можешь или не хочешь?       Он выдохнул через нос. — Не могу, — повторил он ровным голосом, — клятва целителя. Ты же знаешь.       Она резко, с раздражением отвернулась, зашагала к окну и обратно. — Тогда даже не проси меня, Драко, — отрезала она, снова отворачиваясь от него, — не проси меня защищать того самого человека, который смотрел, как меня ломали, унижали, изолировали — который стоял рядом, когда Молли Уизли называла меня шлюхой, а Рон…       Её голос сорвался. Она быстро моргнула и отвернулась. — Рон разбил меня, — прошептала она, — а Гарри просто смотрел.       Драко медленно сократил дистанцию, его собственная грудь с трудом поднималась. Он потянулся к её руке, но не коснулся. — Я знаю, — сказал он тихо и надрывно, — я знаю, что он сделал. Или не сделал. Я тоже ненавидел его за это. — Тогда почему… — она повернулась к нему, глаза были застелены несдержанными слезами, ярость, душевная боль и замешательство боролись за превосходство, — почему ты его защищаешь? — Потому что я знаю, каково это, — сказал он, голос едва слышным шёпотом, — быть так глубоко в своей собственной яме, когда убеждаешь сам себя, что заслуживаешь всего этого. Что нет смысла выбираться.       Её дыхание участилось. — Это не оправдание… — Я не оправдываю, — перебил он, наконец протянув руку и мягко взяв её за запястье, — я просто говорю… я узнаю этот взгляд в его глазах, Гермиона. Я вижу его. Каждый раз. Он не в порядке. Уже много лет.       Гермиона отдернула руку, ей нужно было пространство, чтобы держаться. Её тело дрожало, пока она отступала, дрожащая ярость в каждом шаге. — Он должен был поговорить со мной, — сквозь стиснутые зубы проговорила она, — он должен был сделать что-то. Что угодно. — Он не знал как, — сказал Драко, и теперь его голос дрожал, — ты… Мерлин, Гермиона… ты была огнём. Ты была силой. Он не знал, как существовать в твоём свете. И это не твоя вина. Это его. Но я думаю, он наказывал себя молчанием.       Она с трудом сглотнула. — Так теперь я слишком сильна для него, чтобы заговорить? Ты понимаешь, как это звучит? — Я не говорю, что ты слишком сильна. Я говорю, что он слишком сломлен, — губы Драко скривились.       Воздух между ними натянулся, заряженный болью и годами невысказанных ран. — И это моя проблема, потому что… — с горечью спросила она.       Драко сделал шаг вперёд, на этот раз медленнее, и положил руку ей на плечо. Его большой палец мягко двигался вдоль ключицы, успокаивая её. Смягчая. — Это не твоя проблема, — сказал он, — у тебя есть сила помешать ему войти в тот зал суда и разорвать себя на части на потеху всем. И я думаю… я знаю… он этого не переживёт.       Она посмотрела на него, по-настоящему — действительно посмотрела на мужчину, которому доверяла больше всех. Его глаза не умоляли. Они были тяжёлыми. Уставшими. Напуганными. — Драко…       Он прижал лоб к её лбу. — Он этого не скажет, Гермиона. Но я скажу. Он едва держится. Если эта правда выйдет наружу… если ему придётся высказать всё это вслух, при всех, перед тобой и всем чёртовым Визенгамотом… это убьёт его. Возможно, не палочкой. Но это положит ему конец.       Губы Гермионы приоткрылись, но звука не последовало.       Руки Драко переместились к её талии, удерживая её. — Некоторые истины, любовь… не предназначены для публичного обсуждения. Не потому, что они не важны, а потому, что они поглотят того, кто их произнесёт. Некоторые раны не заживают, когда о них кричат с трибуны. Они только гниют.       Тишина растянулась, если не считать их совместного дыхания. — Он должен сказать это, если он жертва, — наконец прошептала она, — если ему причинили боль, он должен сказать это. Это единственный способ что-то изменить. — А если он умрёт, делая это? — мягко спросил Драко, — если он загнобит себя до смерти после этого заседания? Если он наконец решит, что не хочет больше просыпаться? И что тогда изменится, Гермиона?       Её грудь сжалась от боли. — Я не прошу тебя простить его. Или оправдать. Но, пожалуйста… просто… подумай о том, чтобы защитить его сейчас. Потому что он тогда не знал, как защитить тебя.       Гермиона задржала в его объятиях. Он поцеловал её в висок, привязывая к себе. — Поговори с Кингсли, — снова сказал он, теперь мягче, — никаких обещаний. Просто… спроси.       Она не кивнула. Не заговорила. Но её глаза медленно закрылись, когда Гермиона опустила лоб на его грудь, а её рука сжала ткань его мантий. — Я подумаю об этом, — наконец прошептала она.       И это, Драко знал, было всем.       Его руки тогда полностью обняли её, держа крепко, словно он боялся, что если отпустит, она разобьётся. — Спасибо, — пробормотал он в её волосы, касаясь их губами. — Это всё, что мне было нужно.       Гермиона не ответила сразу. Она просто слушала его сердцебиение под своей щекой — ровное, сильное, её. — Ненавижу, что мы спорим из-за него, — тихо сказала она.       Драко мягко приподнял её подбородок. — Мы не спорим, — сказал он, — мы стоим в разных местах… но всё ещё смотрим в одном направлении. Это главное.       Она встретилась с его глазами — теми серыми глазами, что когда-то были холодны и жестоки, но теперь смотрели на неё так, словно она была центром его грёбаной вселенной. — Я люблю тебя, — сказала она, голос густой.       Он улыбнулся — мягко, искренне, немного разбито. — Я люблю тебя сильнее.       Уголок её губ дрогнул. — Невозможно. — Тогда докажи это, — прошептал он, наклоняясь, пока их губы не соприкоснулись.       Она поцеловала его — медленно, больно, по-настоящему — и когда они разорвали поцелуй, их лбы снова соприкоснулись.       Какими бы ни были битвы впереди, призраки позади или имена на пергаменте, они всё ещё были командой.

***

      Позже тем же утром Гермиона стояла прямо в кабинете Министра, плечи расправлены, челюсть сжата с той мрачной решимостью, что когда-то несла её через войну.       В комнате было тихо — странно тихо, учитывая бурю, бушевавшую за её зачарованными стенами. Густые бархатные занавески заглушали суету министерского атриума, а зачарованный камин мягко потрескивал. Над ним большой портрет спящего сокольника из Фалмута похрапывал под шляпой.       Кингсли внимательно смотрел на неё, наливая две чашки — одну крепкого чёрного чая для себя, и тёплый травяной сбор для неё, тот самый, что она нехотя принимала с тех пор, как отказалась от кофеина. Он без церемоний подвинул ей через полированный стол дымящуюся чашку, и она со вздохом взяла её, безумно скучая по горечи кофе. — Ты хочешь убрать Гарри? — спросил Кингсли, переходя сразу к делу, голос низкий и ровный, как гром, обёрнутый в бархат.       Гермиона выпрямилась в плюшевом кресле напротив него, её пальцы слегка сжались вокруг дымящейся чашки успокаивающего чая, который он поставил перед ней. Аромат не успокаивал её. Ничто не успокоит сегодня. — Драко попросил меня подумать об этом, — осторожно призналась она. — Он… считает, что показания Гарри могут причинить больше вреда, чем пользы. Ему. Всем нам.       Кингсли изучал её, тёмные глаза отяжелели от раздумий. Его пальцы свободно обхватили его собственную кружку — чёрный чай, без сахара, как всегда. — Он не ошибается.       Гермиона заморгала. — Вы знаете? — Я Министр Магии, — просто сказал он, без торжества в словах, — я работал с Гарри долгое время. И знаю, как он выглядит, когда несёт что-то слишком тяжёлое для одного человека. Я знаю, через что он прошёл, или, по крайней мере, часть этого. Это некрасиво.       Он поставил чашку и сложил пальцы домиком на столе. — После того беспорядка семь лет назад… публичная ссора, несчастный случай на задании, всё это — я отстранил Рона от совместной полевой работы. Перевёл на другую должность. С тех пор он в запасе. Это Гарри попросил о полном разрыве.       Гермиона уставилась на него, шокированная. — Вы знали, что что-то не так… и не сказали мне?       Голос Кингсли смягчился. — Это было не моё дело, Гермиона. Эта история не моя. Так же, как я хранил твой секрет, я хранил и его.       Её рот приоткрылся, затем снова закрылся. Ей было ненавистно, как знакомы эти слова. Драко говорил то же самое. Она обняла себя, как доспехи, словно съёживание могло защитить её от вины, что мерцала прямо под кожей. — Я просто… не понимаю, — тихо сказала она, — почему он не пришёл ко мне? Почему вы не пришли?       Кингсли медленно выдохнул, сложив руки перед собой. — Ты ушла. И когда ты ушла, ты не просто горевала. Ты была праведна в своей боли. У тебя было на это чёртово право. Но Гарри? Он остался. Не потому что ему было всё равно… а потому что он не знал, как делать что-либо ещё. У вины есть способность сгноить голос человека, Гермиона. А он уже был наполовину съеден ею, когда я вмешался.       Гермиона посмотрела в свой чай, наблюдая, как пар клубится, словно грозовые тучи в чашке. — Если бы я мог защитить тебя больше, чем сделал, — мягко добавил Кингсли, — я бы сделал. Ты знаешь, что всегда была одной из моих любимиц.       На её лице мелькнула тень улыбки. — Он слегка наклонился вперёд, его тон перешёл в мягкую расстановку, предназначенную для секретов и истин. — Ты напоминаешь мне мою племянницу. И если бы у меня была дочь, я бы хотел, чтобы она была такой же, как ты.       Гермиона сглотнула, пробираясь через стеснение, поднимавшееся в горле. — Кингсли… — Но это, — сказал он, постучав по пергаменту, что она принесла, — этого я не могу сделать. Не так, как хочет Драко.       Она медленно кивнула, смирившись, но не побеждённая. — Тогда что мы можем сделать?       Он сделал паузу, затем откинулся на спинку кресла, постукивая пальцами по подлокотнику. — Есть альтернатива. Она не уберёт его, но защитит.       Её бровь слегка приподнялась. — В смысле?       Гермиона подняла взгляд, подалась вперёд, заинтересованность пробудилась. — Я не могу сделать что-то напрямую, но ты, возможно, сможешь. Мы можем ходатайствовать о классификации суда по Протоколу Внутренней Защиты Седьмого Уровня, — объяснил Кингсли. — Это редко. Почти никогда не используется во внутренних делах. Но это доступно согласно Хартии Международной Конфедерации Магов — для случаев, когда показания представляют значительную психологическую угрозу для свидетеля или общественного восприятия магической стабильности.       Глаза Гермионы сузились в задумчивости. — Вы предлагаете передать это в МКМ?       Кингсли едва заметно улыбнулся. — Я предлагаю тебе передать это в МКМ. Ты, в конце концов, Директор Военного Совета и состоишь в двух других консультативных комитетах. Тебя рассматривают как самого молодого Верховного Чародея в истории магического мира. Это кое-что да значит. — Вы хотите, чтобы я призвала международную магическую защиту, чтобы обойти юридические проволочки самого Министерства, — её губы слегка изогнулись. — Я говорю, что у тебя есть влияние, Гермиона. Используй его. Если ты подашь ходатайство в Визенгамот о повышении уровня суда до Седьмого, и МКМ поддержит тебя — а они поддержат — всё остальное встанет на свои места. Все показания будут запечатаны. Все присутствующие связаны магией и клятвой на твой выбор. Ничто не покинет зал суда. Даже вердикт, пока его обнародование не одобрит полный Совет.       Тяжесть его слов медленно доходила до неё. Ум Гермионы прорабатывал последствия — защита Гарри, да. Но также и себя самой. То, что ей, возможно, придётся сказать о войне, о Роне, о семье, что когда-то называла её своей.       Конфиденциальность защитит не только от боли — она защитит достоинство.       Искра надежды вспыхнула в её груди, маленькая, но упрямая. — И вы поддержите это? — Ты занимаешь высокий пост в МКМ, — сказал он с лёгкой улыбкой, — и одна из основных жертв по этому делу. Твоя рекомендация будет иметь вес. Возможно, достаточный, что я тебе и не понадоблюсь. Газеты изменили направление в последние пару дней, и всё — сплошные похвалы, когда дело доходит до тебя, кроме тех мерзких статей Скитер.       Гермиона почувствовала, как сила опускается на её плечи, словно знакомый плащ. Она выпрямилась ещё немного, челюсть сжалась в решимости.       Кингсли наблюдал за ней, в его усталом взгляде мелькала гордость. — Ты не должна прощать его, Гермиона. Но, возможно, ты можешь предложить ему молчание. А иногда молчание — это милость.       Она кивнула, тихо непоколебимая. — Я подам ходатайство.       Кингсли склонил голову. — Я так и думал.       Она встала и расправила мантии. Поворачиваясь к двери, она задержалась и взглянула на него через плечо. — Спасибо, Кинг.       Он посмотрел на неё взглядом, говорящим о полях былых сражениях и понятых тяготах. — Ты сражалась в достаточном количестве войн за правду, Гермиона. Не стоит стыдится в том, чтобы хранить её часть священной.       И с этими словами она вышла из кабинета, её ум уже формировал формулировку ходатайства — острую, твердую и голосом женщины, которая будет защищать то, что важно. Даже когда правда стоит больше, чем даёт.

***

      Паб пропах несвежим пивом и отчаянием.       Он прилип к стенам, как плесень, пропитал потертые занавески и потертый деревянный бар. Пол был липким под ногами, кабинки залатаны изолентой и стёртыми досками, и единственный свет исходил от серии мерцающих бра, что отбрасывали всё в желтушный цвет. В углу журчало что-то медленное и скорбное, мелодия тонула в низком ропоте голосов и случайном лязге стекла.       Гарри Поттер сидел, сгорбившись над стойкой, словно пытался исчезнуть в ней. Плечи подобраны, капюшон надет, полбутылки виски прижато к груди, как спасательный круг. Очки сползли на кончик носа, заляпанные и бесполезные, а глаза были налиты кровью, обведены лихорадочным красным от недосыпа, что выглядело почти лихорадочным в тусклом свете. Его палочки нигде не было видно.       Он выглядел как тот, кто пришёл сюда не выпить — а исчезнуть. — Выглядишь просто отвратительно, — раздался за его спиной голос, сухой и слишком небрежный для тяжести воздуха.       Гарри даже не поднял головы, мгновенно узнав голос. — Спасибо, Тео.       Теодор Нотт подошёл к нему, мантия развевался сзади, как дым. Он без спроса занял барный стул рядом с Гарри, облокотился на стойку и жестом двух пальцев подозвал бармена. — С него хватит, — плавно сказал Тео, указывая на Гарри, — воды для него… С лимоном, для вида. И чего-нибудь покрепче для меня.       Бармен бросил на него взгляд, затем, буркнув, выполнил просьбу, протолкнув напитки через стойку.       Гарри уставился на воду, словно она лично его оскорбила. — Ты такая грёбаная помеха. — Ты так говоришь сейчас, — сказал Тео, лениво размешивая свой напиток, — но минут через пятнадцать ты будешь рыдать у меня на плече и благодарить, что я спас твой жалкий зад.       Гарри простонал и уткнулся лицом в ладони.       Тео не прикоснулся к нему. Он тоже не шутил — пока нет. Его взгляд скользнул по фигуре Гарри, задержался на дрожи в пальцах, истощении, что тянуло каждую линию его тела. На том, как он вздрогнул, когда кто-то толкнул его сзади. — Ты уходишь в себя, — тихо сказал Тео.       Гарри фыркнул. — Что тебе подсказало? Виски или душащий экзистенциальный ужас? — Тот факт, что ты вообще пришёл сюда. Что ты перестал притворяться, что всё в порядке. Ты всегда лучше лжёшь в компании. Или, по крайней мере, думаешь, что хорош в этом.       Гарри не ответил. Просто провёл рукой по лицу, оставляя красные полосы там, где его ногти вдавились в кожу.       Они посидели в тишине некоторое время. В той тишине, что прилипает к горю, тяжёлой и густой, как вторая кожа.       Затем, едва слышно сквозь музыку, Гарри прошептал: — Я не хочу давать показания. Я сказал Драко, он сказал, что только Гермиона сможет помочь. Так что, думаю, я пойду давать показания, потому что она ненавидит меня, и я этого заслуживаю… её ненависть.       Тео сначала ничего не сказал. Просто медленно отпил, словно ожидал этого. — Я так и думал, что это как-то связано с этим.       Пальцы Гарри сжались сильнее вокруг стакана. — Если я это сделаю… — его голос сорвался, и он сделал вид, что Тео не заметил, — если я выйду туда и скажу это… скажу всё публично, и мир узнает… я пойду домой, выпью полный пузырёк снотворного, и на этом всё закончится. Я позабочусь, чтобы не проснуться.       Мир остановился.       Рука Тео замерла на стакане. Всё его тело застыло. — Не смей так говорить, — наконец сказал он, голос низкий, резкий и испуганный.       Гарри не дрогнул. Его глаза были стеклянными. — Это не шутка. Я устал, Тео. Я устал лгать себе. Притворяться, что я был и есть, в порядке. Притворяться, что то, что сделал Рон, не было реальным, только потому что он никогда не поднимал на меня палочку.       Горло Тео сжалось. Ему хотелось закричать. Разорвать Рональда Уизли в клочья и развеять пепел над Темзой. Но он не стал. Он заставил свой голос оставаться ровным. — Нет, — тихо сказал он, — в тебе говорит чувство вины. Это говорит Уизли. Ты сам это знаешь.              Гарри горько рассмеялся. — Да? Тогда он живёт в моей голове без оплаты почти десятилетие. И если мир услышит, что он сделал — если они увидят, как долго я это позволял… что я также позволил случиться с Гермионой…       Он замолк, глаза блестели от слёз, которые он не прольёт.       Тео придвинулся ближе, не прикасаясь, но достаточно близко, чтобы его тепло достигало Гарри сквозь толстовку. — Я видел, как ломаются выжившие на войне, намного от меньшего бремени, чем у тебя, — пробормотал Тео, — ты был героем, Гарри. А потом из тебя сделали нечто тихое, послушное и пристыженное.       Гарри отвернулся, скулы напряжены. — Я позволил ему. Я позволил этому случиться. Я. Грёбаный Избранный. Что это за мужчина… что это за трус… — Мужчина, которому нужен был кто-то, чтобы сказать ему, что это не его вина, — твёрдо перебил Тео. — Мужчина, который был слишком молод, слишком устал и слишком привык страдать, чтобы понять, когда это перестало быть любовью.       Дыхание Гарри спёрло, плечи задрожали, и его голос треснул, как стекло под давлением. — Всё началось не так, — пробормотал он, уставившись на капли конденсата, стекающие по его стакан, — это было медленно. Тихо. Он знал, как сделать так, чтобы это казалось пустяком. Он был моим лучшим другом. Знал меня с одиннадцати лет. Знал все мои неуверенности и сомнения.       Тео оставался неподвижным, позволяя ему говорить. Бармен, почуяв нечто священное или опасное, отошёл и не возвращался. — После того как Гермиона ушла… у него будто что-то щёлкнуло. Он сказал, что её отравили маггловские идеалы. Что она всегда собиралась бросить нас. Что когда он ушёл от нас во время войны, это было из-за ревности, потому что Гермиона могла так свободно показывать свою любовь, а он нет. Что он всегда любил меня больше, чем её. Что она ушла, а он остался — ради меня. Потому что я был всем, что у него осталось.       Пальцы Гарри сжались вокруг основания стакана. — Он называл меня везунчиком. Говорил, что я должен быть ему благодарен. За то, что у меня есть кто-то, кто всё ещё хочет быть рядом со мной после войны. После всего.       Брови Тео нахмурились, но он не заговорил. — И я верил ему. Долгое время я, блять, действительно верил ему. Я думал… может, он прав. Кто захочет того, кто постоянно умирает и возрождается? В чьей голове 18 лет болтался кусок Волдеморта? Кто просыпается с криком от кошмаров?       Гарри с трудом сглотнул. — Он начал говорить, что мне не следует больше видеться с Тедди. Говорил, что Андромеда развращает его. Что она такая же, как Гермиона — слишком умна для своего же блага. Говорил, что Тедди не нужен такой сломленный, как я, в его жизни. А когда я спорил, он запирал меня.       Скула Тео дёрнулась. Его голос, когда он заговорил, был низким. — Он что? — Запирал меня, — бесстрастно сказал Гарри, — иногда на несколько дней. Забирал палочку. Вынимал, блять, окна из рам. Забирал мою сову. Фильтровал мою почту. Даже на работе он не позволял мне работать в паре с кем-либо ещё.       Он провёл руками по лицу, тяжесть воспоминания вдавливалась в каждую кость. — Рон говорил, что я в безопасности только с ним. Что больше никто не поймёт. Что я должен быть благодарен, что у меня есть кто-то, кто любит меня достаточно, чтобы защитить от всего мира. — Это не любовь, — мрачно сказал Тео, — это тюрьма. — Теперь я это знаю, — прошептал Гарри, — но тогда… — его голос дрогнул, — я всегда был один. У меня были только Гермиона и Уизли. Он начал давать мне чай перед сном. Говорил, что это поможет от кошмаров. Я думал, это просто Снотворное. Пока я не начал просыпаться… дезориентированным. Иногда голым. Без воспоминаний о прошедшей ночи. А Рон просто сидел рядом. И смотрел на меня.       Всё тело Тео напряглось. Его пальцы сжались в кулаки. — Я даже не знал, что это был империус, пока однажды ночью не нашёл пузырёк в мусоре, — продолжил Гарри, голос пустой, — и даже тогда… я, блять, всё равно остался. — Гарри… — начал Тео, но слова не шли. — Я думал, что заслуживаю этого, — сказал Гарри, — что я слишком сломлен. Что, возможно, он прав, и мне нельзя быть с людьми, которых я люблю. Что, возможно, всё, чем я могу быть — это его собственность.       Он посмотрел на Тео — по-настоящему посмотрел на него — с покрасневшими глазами и преследующей тенью под его очками. — Андромеда спасла меня. Она один раз взглянула на меня и сказала: «это не любовь, Гарри. Это заточение». И во мне будто что-то… щёлкнуло. Я собрал вещи. Ушёл. И никогда не возвращался.       Тео мягко положил свою руку на руку Гарри на стойке. — Ты не заслужил ничего из этого.       Гарри горько рассмеялся. — Разве? — Нет, — твёрдо сказал Тео, — ты не заслужил. Ты был мальчиком, который спас мир, и которому вручили жизнь, которой никто не научил его жить. А Рон воспользовался этим. Извратил.       Тишина опустилась на них, как пыль.       Затем, тише, мягче, Тео добавил: — И если тебе нужно, чтобы кто-то напоминал тебе об этом каждый гребаный день, я сделаю это. Я останусь.       Гарри уставился на него, слишком сломленный, чтобы говорить, слишком переполненный, чтобы дышать.       Промелькнул миг.       Затем другой.       Гарри медленно наклонился набок, пока его голова не упёрлась в плечо Тео, не совсем облокачиваясь, не совсем обваливаясь — просто касаясь, как якорь.       Тео позволил ему остаться. — Пошли, — сказал он в конце концов, — мы пойдём ко мне. Ты выпьешь что-нибудь, что не убьёт тебя. А потом ты поспишь.       Гарри хмыкнул, но не стал протестовать, когда Тео поднял его на ноги, обняв за спину.       К тому времени, когда они добрались до квартиры Тео, Гарри едва стоял на ногах. Тео уложил его на диван, трансфигурировал подушку из пледа, сотворил еще одно одеяло. Спустя мгновения Гарри отключился.       Но его сон был чем угодно, только не спокойным.       Он ворочался и бормотал, шептал имя Рона и умолял не запирать дверь. Он также произносил имя Гермионы. И Тео. И слово «прости», словно оно было и священным, и запятнанным одновременно.       Тео наблюдал за ним, с болью в сердце, сжав кулаки.       Он опустился на колени рядом с диваном, от расчесанных влажных локон по лбу Гарри и прошептал: — Ты мне нравишься, Поттер.       Гарри не шевельнулся. Тео вздохнул и мягко поцеловал его в висок. — Я подожду, пока ты снова не полюбишь себя.       Тео не спал той ночью. Ни сомкнул глаз.       Он сидел там, рядом с сломленным мальчиком в оболочке мужчины, и тихо поклялся, что не позволит Гарри снова столкнуться с этим в одиночку.       Не сейчас. Никогда.       Среда наступила с светом бури.       То серое, тяжёлое утро, что, казалось, давило на кожу, как мокрая шерсть. Атриум Министерства гудел от шёпота, золочёные лифты были забиты адвокатами в сшитых по индивидуальному заказу мантиях и журналистами со своими дурацкими перьями, спрятанными в рукавах.       Гермиона Малфой шла сквозь море напряжённости, как клинок.       Её чёрная мантия развевалась позади нее, официальная и неукрашенная, за исключением серебряного знака Международной Конфедерации Магов, вытесненного на воротнике. Волосы были закручены в строгий пучок, палочка убрана в ножны у пояса. Она не улыбалась. Не моргала. Теперь она была бурей.       К тому времени, как Грейнджер вошла в десятый зал суда, трибуны уже заполнялась иностранными дипломатами, старейшинами Визенгамота, юридическими наблюдателями и немалым количеством любопытных глаз из разных газет. Камеры незаметно зачаровывались. Воздух казался таким, что мог воспламениться от неверного заклинания.       Драко уже сидел, напряжение пронизывало его плечи. Джинни, Блейз и Падма пришли рано, чтобы поддержать её, все одетые в простые чёрные мантии нейтральных свидетелей. Луна сидела рядом с ними, её выражение лица было необычно мрачным.       На другой стороне зала Рон Уизли сидел прямо и скованно. Его волосы были причёсаны, мантия безупречна, а его адвокат склонился, что-то шепча ему на ухо. Но именно взгляд, который он бросил на Гермиону, заставил её дыхание остановиться на полсекунды.       Тот самодовольный, пустой взгляд. Любовь, превращённая в оружие. Тот же старый проблеск контроля, что когда-то держал её прикованной к сомнениям.       И тогда она увидела Гарри.       Стоящего прямо за аркой, с совершенно разбитым выражением лица.       Его руки дрожали, когда он поправлял манжеты своей парадной мантии. Его рука то сжималась, то разжималась на палочки. Челюсть была сжата так сильно, что мышцы дёргались.       Он выглядел как человек, которого вот-вот отправят на виселицу. Тео стоял рядом с ним, почти как телохранитель, но его выражение лица было Гермионе хорошо знакомо. Беспокойство, скрытое под презрением.       Рон слегка повернулся на своём месте, поймал взгляд Гарри — и улыбнулся.       Той же мягкой, сладкой, любящей улыбкой, что когда-то заставляла Гарри оставаться и никогда не защищать её, всегда принимать его сторону.       Кровь Гермионы вскипела, потому что она знала, Гарри не нужно было говорить ей, Драко не нужно было говорить ей, потому что она знала. Всё её тело сковало чем-то, что она не чувствовала годами — не яростью, не страхом, а праведным гневом. И прежде чем председательствующий Верховный Чародей успел вызвать первого свидетеля, Гермиона встала.       Её голос прозвучал, как выстрел палочки. — Мадам Верховный Чародей.       Головы повернулись. Зал затаил дыхание.       Гермиона шагнула вперёд, твёрдая, как камень. — Прежде чем это слушание продолжится, я ссылаюсь на Статью 43Б Международного Устава МКМ по Магической Безопасности и Защите Свидетелей.       По залу прокатилась волна замешательства. Кингсли улыбнулся. — Учитывая характер данного судебного заседания в отношении меня и обвинений, как первоначальных, так и новых — военные преступления, показания о жестоком обращении и личности вовлечённых сторон — я официально прошу классифицировать эти слушания под Защиту Седьмого Уровня, согласно Международному Протоколу.       Зал суда взорвался. Возгласы и приподнятые голоса заполнили воздух. Даже несколько членов Визенгамота резко повернулись, совещаясь приглушёнными голосами.       Адвокат Рона вскочил на ноги. — Возражение! Этот процесс представляет общественный интерес— — К чёрту общественный интерес, — резко высказалась Гермиона, даже не удостоив его взглядом, — закон существует для защиты, а не для развлечения. Как Директор Военного Совета Международной Конфедерации Магов и одна из главных выживших во Второй Магической Войне, я имею законное право применять защиту для дел, связанных с классифицированной травмой и активной магической нестабильностью в нашем сообществе.       Зал снова затих — безмолвный, за исключением стука крови в ушах каждого волшебника. — Более того, — продолжила она, голос подобен железу, обёрнутому в шёлк, — потребуется Магический Договор о Конфиденциальности. Все присутствующие на процессе — Визенгамот, адвокаты и свидетели — должны подписать его. Все кто отказывается, должны покинуть зал, так как это теперь будет считаться частным, закрытым заседанием. Условия Договора таковы: нарушение молчания любым способом влечёт за собой пятилетнее лишение доступа к магии, замораживание счетов в Гринготтсе и пожизненное внесение в чёрный список для всей магической занятости в пределах ЕС и Содружества.       Пауза. — Заклинание — моё собственное. Адаптировано из более ранней версии, которую я создала в пятнадцать, чтобы хранить секреты в те нестабильные времена. Спросите у Мариетты Эджкомб, если хотите узнать его эффективность. Она до сих пор не может говорить об этом.       Драко посмотрел на неё и улыбнулся. Она бросила ему классическую ухмылку Малфоя и подняла палочку. В воздухе появился мерцающий свиток, парящий над залом.       Верховный Чародей, та же грозная ведьма, что председательствовала на суде Драко несколькими неделями ранее, уставилась на Гермиону острым, оценивающим взглядом. Её тонкие, как пергамент, руки аккуратно сложились на скамье, и её голос, когда она заговорила, был спокоен, но с примесью стали. — Министр Бруствер, — сказала она, не отводя взгляда от Гермионы, — Вы и Глава Правительства, и ключевой свидетель по этому делу. Каково ваше мнение по данной просьбе?       По залу пронёсся ропот напряжённости.       Кингсли медленно поднялся со своего места в первом ряду. Его тёмно-фиолетовая мантия слабо мерцали под магическими защитными чарами, а выражение лица было высечено из камня.       Он посмотрел на Гермиону, затем на Гарри, затем ненадолго — холодно — на Рона. — Я поддерживаю предложение Директора Малфой, — твёрдо сказал он, — полностью. Показания, о которых идёт речь, касаются личностей, сыгравших ключевую роль в окончании войны. Если мы позволим публичному вниманию исказить или превратить в оружие их травму, мы рискуем не только личным опустошением, но и магической нестабильностью в одной из самых хрупких политических обстановок со времён окончания войны.       Он сделал паузу. — Закон был создан для таких моментов.       Верховный Чародей изучала его долгий момент, затем медленно и обдуманно кивнула один раз. — Так тому и быть.       Гермиона склонила голову. Пусть только попробуют отнять это у неё теперь.       Тихий гул заполнил комнату, когда каждая палочка тех, кто входил в состав суда, была извлечена, и одно за другим, имена выписывались витиеватыми чернилами на свитке. В момент, когда последняя подпись встала на место, зал суда содрогнулся от магии. Чары пронеслись по сиденьям и стенам, как волна, отсекая любую возможную утечку.       Пресса, широкая публика и все, не вовлечённые напрямую в дело, были выведены. Драко что-то пробормотал ей на ухо, прежде чем уйти с их семьёй друзей, включая недовольного Тео.       Двери запечатались. Трибуны исчезли. Суд сократился до только тех, кто имел значение. И впервые за всё утро Рон выглядел яростным. Его губы скривились. Глаза пылали презрением. Плечи напряглись. Надменность стекала с него, как кровь из раны. Он повернулся к своему адвокату, который был бледен и тихо паниковал.       Гермиона не смотрела на него.       Она смотрела на Гарри.       Его руки всё ещё дрожали. Его лицо всё ещё было измождённым от слишком многих бессонных ночей и воспоминаний, что отказывались исчезать.       Но в нём что-то мелькнуло.       Облегчение.       Она сделала вдох, подошла к тому месту, где он стоял, и тихо — но отчётливо — сказала ему. — Мы, возможно, никогда не станем теми, кем были. Мы, возможно, никогда не найдём обратной дороги к тому, чтобы быть лучшими друзьями.       Она встретилась с его глазами. — Но ты был для меня больше, чем другом, ты был мне братом… когда-то. И я не позволю твоей боли стать зрелищем для его выгоды. Семьи ссорятся, но они всегда находят силы, чтобы простить друг друга и продолжают любить.       Гарри с трудом сглотнул. Его губа задрожала. И голосом, не громче шёпота, он прохрипел: — Спасибо.       И на мгновение — всего один короткий, тихий удар сердца — то, что было разбито, почувствовало себя чуть менее раз разрушенный.       Гермиона кивнула ему и повернулась, вновь с высоко поднятым подбородком, и заняла своё место.       Она только что начала суд. На своих условиях. И Рональд Уизли сгорит.