Расколотое эхо

Здесь время течёт иначе. Здесь время — круги на воде, а вода — повсюду. Она ненадёжной твердью колеблется под ногами, тёмным пульсирующим студнем нависает над головой, льётся бесконечным дождём вниз и возвращается наверх. Он знает состав каждой капли, но ни одна из растворённых в ней эмоций не касается его сердца. Вновь меняя направление, капли с отражённым тысячекратно всплеском падают ему под ноги, круги плавно расходятся, отдаляя от него моменты прошлого, и исчезают, забирая их с собой. С каждым поглощённым вечностью кругом он забывает что-то важное. Он помнит, что его дом не здесь, но не помнит, где его дом. Он помнит, что ненавидит это место, но не помнит, каково это — ненавидеть. Он не помнит, как оказался здесь и где это «здесь». Но он помнит своё имя. — Гешу Линь... Голос, сымитировавший частоту и тембр его собственного, режет слух. Голос, синтезированный из звуковых искажений воздушных потоков, плеска воды и, кажется, самой сути пленившего его измерения, бесцеремонно вторгается в личное пространство Гешу Линя, невидимой ладонью смыкаясь вокруг шеи, слегка надавливает на рассечённое резонансной меткой горло. Дремлющая внутри сила мгновенно откликается на прикосновение мелкой покалывающей дрожью, быстро вырастая в болезненно-тянущее наслаждение. — Твоё форте идеально со мной резонирует. Гешу Линь рефлекторно передёргивает плечами, уходя от контакта. Раздражённо фыркнув, он вскидывает голову и только тогда с удивлением осознаёт, что вновь испытывает забытые эмоции. — Не сопротивляйся. Ты — завершающий аккорд моего воскрешения. Голос напирает, давит, в нём отчётливо проступают агрессивные вибрации: кукловод, боясь лишиться власти, натягивает невидимые нити контроля. — Ты — эхо, которого мне не достаёт. Частота, наполненная безграничной силой и бесстрашием, яростным криком «ни шагу назад!», несущимся свозь звон скрещенных клинков, вопли умирающих, проклятия вдов и плач сирот. Не смейте отступать! Чего бы вам это ни стоило, сдерживайте врага! Помните: за вами — Цзиньчжоу. Цзиньчжоу. Слово отзывается тупой болью в виске, оставляет на языке горечь пепла и медный привкус крови. Дом. Дом, ради которого он пожертвовал всем. И всеми. Ему некуда возвращаться. Но ведь он и не надеялся вернуться? — Люди не эхо. Это ты — эхо людских эмоций. Резкий порыв воздуха словно пощёчина. Он невольно вскидывает правую руку, защищаясь, и тут же заставляет себя опустить её. Не пристало воину бояться ветра. Скрипучий смех царапает барабанные перепонки, но пленник слышит сокрытое в смехе отчаяние. — Люди? Знаешь ли ты, что люди возложили на тебя вину за собственную трусость? Люди тебя отвергли. Отвергнутый генерал усмехается, скрещивает руки на груди, смотрит сквозь пелену дождя не моргая — он знает, что за ним наблюдают и ловят каждый его взгляд. — Пусть. Вздох, почти сочувственный, сталкивается с зависшими на мгновение каплями, отскакивает от них приглушённым эхом и теряется в завывании ветра. — Неужели не злят тебя их слабость и малодушие? Их неблагодарность? — Почему должны? — Лжёшь! Чужой гнев обрушивается на него лающей какофонией распавшихся нот, сотней лезвий в беспорядочной атаке. — Ты жаждешь признания твоей силы. Ты жаждешь власти! Ни одно из лезвий не достигает цели, натыкаясь на невидимый барьер, падая к его ногам. — Не сравнивай меня с собой, монстр. — Но мы одинаковы. Тембр смягчается, растягивает звуки, льнёт шёлком к исчерченной шрамами коже, ластится точно изнеженная кошка. — Твоя частота с моей резонирует... Вздор. Очередной нелепый вздор. Генерал мёртвой армии поджимает губы, прикусывает до крови белёсый шрам, пытаясь усмирить зудящую пульсацию метки. — Ты ничего не знаешь обо мне. Он вкладывает в слова как можно больше твёрдости, но с досадой признаёт, что собственный голос звучит фальшиво. — Я знаю о тебе всё, человек. В украденном же колышутся волны уверенности и самодовольства. — Ведь ты это я... Спустя месяц после пробуждения он услышал шёпот. Слабый и неразборчивый, он то сливался с иными звуками, то заглушался ими. Чем яростнее и могущественнее становилось чёрное пламя Гешу Линя, тем громче и настойчивее звучал шёпот. Но лишь сгорев без остатка в Битве под полумесяцем, он наконец смог разобрать слова, сопровождавшие его всю жизнь: Мы — едины. Мы — война. Шёпот, обретя высоту и тональность, зазвучал его собственным голосом. Резонаторы — единственная сила, способная уничтожить тренодианские искажения. Но по иронии судьбы сила резонатора проистекает из созвучия с частотой искажений: чем сильнее резонанс, тем выше сила. Но и тем ближе резонатор к монстрам, с которыми сражается. Гешу Линя это никогда не останавливало. Война, которую начал не он, выжгла из огрубевшей души большую часть человеческих эмоций, сделав его идеальным воином. Он не ведал страха и жалости, он ничем не дорожил и никого не любил. Он отдал всё этой войне не потому, что был одержим ею, а потому, что кроме войны у него ничего не осталось. И всё же порой, обозревая с возвышенности утопающий в тусклых огнях Цзиньчжоу, он чувствовал странное давление в груди, учащающее пульс и сбивающее дыхание. — Каждая жизнь бесценна. Медик с бирюзовыми волосами и вечно осуждающим взглядом не боялся спорить с ним. Единственный, кто не боялся генерала Гешу Линя. — Победа, купленная ценой бесчисленных смертей, не имеет смысла. Так ли это? Разве цель не оправдывает средства? Разве бояться смерти — не трусость? Он верил в свои методы, ведь вопреки или благодаря страху и ненависти к своему генералу армия Гешу Линя побеждала в каждой битве. И потому он каждый раз удивлялся, встречая несогласие. — Ваша жизнь тоже бесценна, генерал... но Вы даже в медпункт ни разу не зашли. В золотистых глазах Цзияня сквозь осуждение проступает что-то ещё — мягкое, уязвимое. Гешу Линь принимает это за жалость и по привычке презрительно усмехается. Медик, вопреки его ожиданиям, не сдвигает гневно брови, а как-то совсем по-мальчишески смущённо хлопает ресницами и поспешно отворачивается, а потом молча удаляется в темноту лагеря. Сбитый с толку, генерал долго смотрит ему вслед, не понимая, почему в груди снова становится тесно, как пару минут назад, когда огни Цзиньчжоу заставили его сердце биться чаще. Он понял только сейчас. Дождь усиливается, хлещет по лицу холодными каплями. Пространство, резонирующее с его эмоциями, мгновенно улавливает сменившуюся частоту, и, не желая терять отвоёванные позиции, враг идёт в наступление. — Я знаю, чего ты хочешь, Гешу Линь — лишь я один знаю. Для людей ты такой же монстр, как я. Для них ты мёртв. Они забыли тебя. Я же слушал зов твоего сердца многие годы. Чувствовал твою ярость. Разделял твою боль. Я одарил тебя своей силой. Вёл тебя тропой нескончаемых битв. Упивался твоими победами. Я знаю тебя, потому что ты – это я. Мы существуем ради войны. Наше пламя горит ярче пожарищ, наш меч разит острее тысячи лезвий, наша ярость сметает орды врагов. Моё идеальное эхо, стань со мной единым звуком, и я дам тебе бесконечную войну. Ты понесёшь в мир хаос, смерть, разрушение. И мир обернётся войной. А войну назовут твоим именем, Ге...

...шу...

...Линь.

Проклятая метка резонансного спектра сходит с ума, затягивая петлю на его горле. Зуд превращается в обжигающую боль, против воли заставляя лицо хмуриться, а пальцы — сжиматься в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Он где-то просчитался. Может, в самом начале, когда раненый, злой, залитый своей и чужой кровью, покинутый всеми и всё потерявший, он отбивался от полчищ кровожадных монстров, сам уже мало от них отличаясь — он должен был умереть, потому что жить ему было незачем. Но он выбрал ненависть. Он выбрал путь истребления тварей, уничтоживших его дом. Он выбрал войну. Победа, купленная ценой бесчисленных смертей... Но разве он победил? Отражение, теряющее очертания под натиском расширяющихся кругов, смеётся над ним. Верно, он смешон. Неистовая беспощадная сила, пульсирующая в его жилах и требующая крови, это сила врага. Он принял её, сделав своим оружием, но она лишь сблизила его с монстрами, отдалив от людей. Он стал жестоким из-за этой силы? Или эта сила подходит ему, потому что он жесток? — Человеку свойственно сомневаться. Голос врага, предвкушающего близкую победу, звучит снисходительно. Гешу Линя тошнит. Ему кажется, что притворная доброта превращает капли дождя в сироп, который липнет к коже, затекает в прорезь губ, расцветает на языке гнилостной сладостью. — Человек рождается неполноценным. Ведомые эмоциями, его звуковые волны хаотичны и бесцельны. Они не способны резонировать с окружающим миром — только заглушать его. Лишь единицы могут вплести своё эхо в гармонию вселенной, но даже они несовершенны, потому что боятся вырваться из оков их жалкой человечности. Но ты не такой. Ты не боишься. Ты уже отринул оковы плоти — отринь и свою человечность, и ты узришь истину: искажения звуковых волн — это люди. — Значит, я сражаюсь не на той стороне? Гешу Линь собирался вложить сарказм в свой вопрос, но фраза получается слишком тихой и неуверенной. Он слышит в ответ собственный голос, звучащий громким утвердительным эхом: — Не на той стороне. Может быть, Тренодианец прав. Может быть, у человечества никогда не было шансов победить, а он, эхо всесильной уродливой сущности, одержимой истреблением людей, никогда не имел права становиться их генералом. Может быть, воину просто нет смысла сражаться с олицетворением войны. Вымокший до нитки человек горько усмехается, опускает голову, смотрит на собственные руки: стянутую тугими ремнями, скрывающими шрамы, правую и перебинтованную левую. — Так покажи мне истину. Сквозь пелену дождя он наблюдает за тем, как его руки теряют плотность, сквозь них, как через прозрачное стекло, проглядывает расходящееся кругами чёрное озеро, а потом даже контуры рук исчезают. Нет ни страха, ни боли — только оглушающая какофония неразборчивых звуков. Они похожи на рёв и завывания. Постепенно он начинает различать в них жгучую ярость, неутолимую жажду крови, несокрушимую решимость и отчаянную, смертельную одержимость достижением цели... он слышит незнакомые слова и понимает их смысл. — Рви в клочья, убивай, ломай, уничтожай, мир принадлежит нам! Ему знакомы эти чувства. Он думает, что они ничем не отличаются от чувств людей, сражающихся за свой дом. Так какую истину он должен узреть и принять? Что тренодианцы хозяева Соляриса, а человечество должно исчезнуть? Поэтому он должен сражаться на этой стороне? Эту сторону от другой отделяет прозрачный бледно-фиолетовый барьер. Отсюда золотистые огни кажутся совсем крошечными, чужими, точно далёкие звёзды... в отличие от ярко-пурпурной четырёхлучевой звезды-зрачка следящего за ним огромного ока. — Иди, иди вперёд, только вперёд, убивай, расчищай путь, забирай то, что наше по праву. Уничтожай жизнь. Их жизнь — тлен. Их жизнь ничего не значит. Каждая жизнь бесценна. Он никогда не ценил жизнь, в отличие от Цзияня. Он ни разу не усомнился в истинности своих убеждений, ступая напролом по трупам людей и чудовищ в пасть Тренодианца Войны, постепенно становясь с ним одним целым — монолитом, твердыней, непоколебимой мощью, возвышающейся над растерзанными пустошами Норфолла. Значит, всё-таки у них с Оватраксом на двоих одна истина... Искаженная уродливая истина существ, презирающих жизнь. Пришло время усомниться в ней. Пришло время позволить себе расколоться о хрупкую надежду далёких огней Цзиньчжоу, ютящуюся в глубине непокорных золотистых глаз. Пусть правы будут они, а не он. И тогда, может быть, даже его жизнь обретёт смысл... — Не смей! Мы едины, наша воля — твердыня, её не сокрушить! Его накрывает ревущей лавиной режущих, рубящих, колющих звуков. Но теперь он различает их, видит амплитуду колебания волн, ощущает их силу, он может коснуться изогнутых линий, ухватиться за нити-струны, сжать, натянуть и разорвать их. — Глупец! Ты тоже умрёшь! По барьеру бегут глубокие трещины, он смотрит на пробивающееся сквозь них золотое свечение и сам точно не знает, почему улыбается. Может быть, потому что на его стороне золотой рассвет или потому что надежда в золоте смотрящих на него глаз затмевает мёртвый фиолетовый свет тренодианской звезды. Он касается искрящейся трещины, слегка надавливает, и грань бытия разлетается на тысячи осколков. Проклятый дождь наконец прекращается. Массивная величественная статуя, годами вселявшая ужас в сердца людей, рассыпается под ногами Гешу Линя. Он раскидывает в стороны руки и, позволяя ветру подхватить его тело, летит вслед за каменными останками навстречу тёмно-синему морю. Там, за Норфоллскими пустошами, растянулись равнины и высокогорья Хуанлуна, его деревушки и заставы, его многострадальный город Цзиньчжоу. Там живут люди, которые, возможно, никогда его не примут. Там мир, который, возможно, он уже никогда не назовёт домом. Но Гешу Линь продолжает улыбаться, потому что... кто знает, может быть, он ещё услышит это тихое, трепетно-осторожное, наполненное беззащитной нежностью и хрупкой надеждой: — Ваша жизнь тоже бесценна, генерал...