Если ты останешься.

С тех пор как они покинули дом Билла и Флёр, всё пошло наперекосяк. У коттеджа «Ракушка» хотя бы были стены, запах моря за окнами и зыбкое ощущение, что мир ещё не окончательно сорвался с петель. Там можно было на несколько часов забыть, что Министерство захвачено, Хогвартс больше не похож на дом, а имя Гарри Поттера стало приговором для каждого, кто рискнёт помочь ему. Но стоило им снова уйти в леса, и реальность сузилась до холода, голода, мокрой земли под ногами и крестража, который висел на шее по очереди, будто выбирал, кого сегодня сломать первым.

***

Лес стал их убежищем и тюрьмой одновременно. Каждый вечер палатка поднималась под защитой чар, каждый рассвет исчезала, не оставляя после себя ничего, кроме примятого снега и пепла от костра. Они шли от деревни к деревне, скрывались под Мантией-невидимкой, добывали еду там, где удавалось, и всё чаще молчали. Раньше тишина между ними была привычной, почти домашней: Гермиона читала, Рон ворчал, Гарри слушал радио или смотрел в огонь. Теперь же молчание стало тяжёлым. Оно копилось в углах палатки, ложилось на плечи, забивалось под кожу вместе с холодом. Даже обычные слова начали звучать резче, чем нужно. Медальон Слизерина делал всё хуже. Когда крестраж носил Гарри, шрам ныл, мысли становились вязкими, а в груди поднималась злость на самого себя: он снова не знает, куда идти, снова ведёт друзей в пустоту, снова оказывается не тем героем, которого от него ждут. Когда серебряная цепочка оказывалась на шее Гермионы, девушка становилась тише, бледнее, сильнее сжимала губы и дольше обычного смотрела в одну точку. Но хуже всех приходилось Рону. Рыжеволосый парень раздражался из-за еды, из-за холода, из-за радиопомех, из-за любого решения, которое не давало немедленного результата. Гарри видел, что с другом происходит что-то плохое, понимал, что крестраж давит на самые больные места, но от этого легче не становилось. Потому что медальон мог усиливать страх, зависть и обиду, но не создавал их из ничего. … Ссора началась почти буднично. Не с крика и не с проклятия, а с пустой кастрюли, промокших носков и очередной неудачной попытки поймать передачу по радио. Потом Рон сказал что-то о Джинни. Гарри ответил слишком резко. Гермиона попыталась вмешаться, но её голос только подлил масла в огонь. Слова посыпались одно за другим: про отсутствие плана, про Дамблдора, который оставил им загадки вместо ответов, про крестражи, которые они не находили, про людей, умирающих где-то там, пока трое беглецов прятались по лесам. Уизли говорил зло, почти жестоко, но в каждом обвинении было достаточно правды, чтобы оно ранило. — Мы понятия не имеем, что делаем! — голос Рона сорвался. — Ты хоть раз можешь это признать? Мы просто ходим кругами, Гарри! Кругами! — Тогда уходи, — вырвалось у Поттера. Тишина после этих слов оказалась страшнее крика. Гермиона резко побледнела. Рон замер с рюкзаком в руках, будто сам не сразу понял, что именно сейчас произошло. Несколько секунд казалось, что он бросит сумку обратно, выругается, сядет у стола и всё останется ужасным, но поправимым. Но крестраж тускло блеснул на груди рыжеволосого, и лицо Уизли изменилось. Стало закрытым, чужим. — Рон, — сказала Гермиона. В её голосе не было приказа. Только просьба. Он дёрнул молнию рюкзака так резко, что звук распорол воздух палатки. — Ты идёшь? Грейнджер словно не сразу поняла. — Что? — Со мной, — жёстко сказал Рон. — Или остаёшься с ним? Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от ревности — тогда он ещё не позволил бы себе назвать это так. Скорее от боли, потому что этот вопрос не должен был прозвучать между ними троими. Не здесь. Не после всего. — Не делай этого, — прошептала Гермиона. — Я уже сделал. — Рон, пожалуйста… — Хватит. Он вышел в метель. Ткань входа взметнулась, впуская внутрь снег и резкий порыв ветра. Несколько секунд снаружи ещё слышались шаги, потом лес забрал и их. Палатка осталась стоять, как стояла, но мир внутри неё изменился окончательно. Место, где сидел Рон, казалось слишком пустым. Его кружка всё ещё лежала на столе. Одеяло было сброшено на край койки. В воздухе висели последние слова, и ни одно заклинание не могло их убрать. … Гермиона стояла посреди палатки, обхватив себя руками, и смотрела на вход. Гарри хотел сказать что-то — извиниться, броситься следом, объяснить, что он не это имел в виду, — но язык не слушался. Любые слова казались либо ложью, либо новой раной. — Он вернётся, — прошептала девушка. Поттер поднял глаза. В её голосе не было уверенности. Только отчаянная попытка удержать порядок в мире, где всё рассыпалось быстрее, чем она успевала чинить. — Да, — сказал Гарри, хотя не знал, правда ли это. — Вернётся. Гермиона кивнула слишком быстро. Затем, будто испугавшись собственной неподвижности, резко повернулась к столу, достала книгу и раскрыла её на первой попавшейся странице. Пальцы дрожали. Перо оставило на пергаменте кляксу, и Грейнджер сжала губы так сильно, что они побелели. — Тебе не нужно сейчас работать, — тихо сказал Гарри. — Нужно. — Гермиона… — Если я остановлюсь, — она не смотрела на него, — я начну думать. А если начну думать, то, возможно, уже не смогу остановиться. Он сел напротив, но не стал спорить. Печь потрескивала слабо, тепла почти не было. Медальон лежал на столе между ними, временно снятый, безобидный на вид, как старая безделушка из чужого сундука. Но даже теперь от него будто тянуло холодной нитью. Гарри смотрел на серебряную крышку и впервые с мучительной ясностью понимал: крестраж не просто мучил их. Он искал трещины. И находил. … Ночь тянулась бесконечно. Гермиона так и не перевернула страницу. Поттер сидел у огня и пытался не прислушиваться к каждому удару ветра по ткани палатки. Каждый раз, когда снаружи скрипел снег или хрустела ветка, оба замирали. Никто не возвращался. Под утро метель стихла, и это оказалось хуже: теперь тишина не пряталась за ветром. Она стояла вокруг, полная, глухая, окончательная.

***

Утром снег скрыл следы Рона. Они не ушли сразу. Это было опасно и, возможно, глупо, но оба словно негласно согласились дать ему время. Гермиона обновила защитные чары, проверила контур, поставила чайник и пролила воду на стол, когда рука снова дрогнула. Гарри помог убрать, не произнеся ни слова. Завтрак состоял из двух ломтей чёрствого хлеба и почти безвкусного чая. Раньше Рон обязательно пожаловался бы. Теперь отсутствие этой жалобы больно резало слух. — Я внесла его в чары, — сказала Грейнджер, глядя в чашку. — Если он трансгрессирует рядом, защита его пропустит. — Хорошо. — Он сможет войти. — Я понял. — Просто… чтобы ты знал. — Гермиона. Она резко подняла взгляд. — Что? Гарри хотел сказать: он может не вернуться. Хотел — и не смог. Вместо этого произнёс другое: — Ты всё сделала правильно. Лицо девушки дрогнуло. — Нет. Если бы я всё делала правильно, он бы не ушёл. — Это не из-за тебя. — Откуда ты знаешь? Поттер не нашёл честного ответа. Потому что не знал. Потому что часть его самого думала: если бы у него был план, если бы он был лучше, сильнее, увереннее, Рон бы остался. Но Гермиона сидела перед ним с красными от бессонницы глазами, и сейчас ей была нужна не полная правда, а та её часть, которая поможет не развалиться. — Потому что он ушёл не от тебя, — сказал Гарри. — Он ушёл от всего этого. Грейнджер долго смотрела на него, потом медленно кивнула. — А мы? — Что — мы? — Мы тоже хотим уйти от всего этого. Это не было обвинением. Только усталый факт. Гарри снял очки, потёр лицо ладонями и снова надел их. Мир на мгновение расплылся, потом стал прежним — серым, тесным, безжалостно ясным. — Хотим, — признал он. — Но не уйдём. — Почему? Правильный ответ должен был быть про Волан-де-Морта, крестражи, Дамблдора и долг. Но в тот момент всё это показалось слишком далёким. Настоящий ответ сидел напротив него, укутанный в одеяло, с дрожащими пальцами и упрямым взглядом. — Потому что если мы уйдём, никто не останется. Гермиона отвела глаза. — Тогда будем искать дальше. … Полдень прошёл. Потом короткий зимний день начал темнеть. Рон не вернулся. Они собрали палатку молча. Все вещи вдруг стали чужими: оставленная кружка, запасной свитер, шахматная фигурка, неизвестно как закатившаяся под стол. Гарри хотел поднять её, но Гермиона опередила. Она сжала маленького коня в ладони и положила в боковой карман своего рюкзака. — На случай, если он вернётся, — сказала девушка. — Да.

***

Лес встретил их сыростью и серым снегом. Они шли без ясной цели, просто меняя место, потому что оставаться было опасно. Гермиона держала палочку наготове, Гарри нёс меч Гриффиндора, завёрнутый в ткань. Оружие казалось тяжёлым и почти насмешливым: у них был меч, способный уничтожать крестражи, но не было следующего крестража, который можно было бы уничтожить. Война снова превратилась в движение без направления. К вечеру они добрались до густой части леса, где деревья стояли так тесно, будто пытались не пустить чужаков дальше. Ветви переплетались над головой, задерживая остатки света. Снег лежал пятнами, местами переходил в грязь. Воздух пах мокрой корой и прелыми листьями. Гермиона выбрала небольшую поляну между тремя старыми дубами и поставила палатку быстро, почти машинально. Гарри принёс ветки для костра, хотя сухими они были только на вид, и долго возился с огнём, пока пламя наконец не поднялось слабым, дымным языком. … Они сидели снаружи. Внутри было теплее, но после ухода Рона палатка казалась слишком полной его отсутствием. Костёр потрескивал между двумя фигурами, отбрасывая неровные тени на мокрую землю. Гарри сидел, сгорбившись, локти упёрты в колени. Меч Гриффиндора лежал рядом, холодный и острый, но сейчас почти бесполезный. На другой стороне огня Гермиона укуталась в одеяло и держала книгу раскрытой на коленях. Она не читала. Просто водила пальцем по краю страницы, словно бумага могла удержать её в настоящем. — Ты злишься на него? — спросила она наконец. Гарри не сразу ответил. Пламя отражалось в стёклах очков, делая взгляд тёмным. — Нет… не совсем. — Это значит «да». — Это значит, что я не знаю. — Он сжал руки. — Я злюсь, потом вспоминаю медальон, потом снова злюсь, потому что крестраж не заставлял его говорить всё это с нуля. Он просто вытянул наружу то, что уже было. Гермиона опустила глаза. — Он был ранен. — Я знаю. — И напуган. — Мы все напуганы. — Гарри… — Он был прав, — резко сказал Поттер, но злость почти сразу провалилась в усталость. — Не во всём. Не так. Но мы правда не знаем, что делаем. Бродим по лесам, как тени. У нас полплана, один уничтоженный крестраж и куча вопросов. Грейнджер долго молчала. Где-то в темноте хрустнула ветка. Оба повернули головы, вслушались. Ничего. Только ветер прошёл по кронам, и старые деревья ответили сухим, скрипучим шёпотом. — Когда я стирала родителям память, — сказала Гермиона, и Гарри сразу понял, что она говорит уже не только о Роне, — я думала, что всё ужасно, но логично. Я оставлю их в безопасности, пойду с тобой, мы найдём крестражи, уничтожим их, а потом… потом я вернусь и всё исправлю. Она тихо усмехнулась, но в этом звуке не было веселья. — Почти как список дел. — Гермиона… — А теперь я иногда думаю, что могла разрушить их жизнь ради дороги, которой не существует. Гарри посмотрел на неё через огонь. Ему захотелось обойти костёр, сесть рядом, сказать что-нибудь уверенное. Но между желанием и движением лежала пропасть неловкости, вины и того нового, неясного, что всё чаще появлялось в тишине между ними. — Ты спасла их, — сказал он. — Если бы Пожиратели смерти нашли твоих родителей… — Я знаю. Разумом — знаю. — Девушка закрыла книгу. — Но разум не всегда помогает. — Редкое признание от тебя. На губах Грейнджер мелькнула слабая улыбка. Она исчезла быстро, но Гарри всё равно заметил. — Не привыкай. — Постараюсь. Тишина снова опустилась на поляну, но теперь она стала другой. Не пустой. В ней оставались слова, которые наконец были сказаны, и те, что оба всё ещё боялись произнести. Гарри подбросил в костёр ветку. Искры взлетели вверх и потерялись в темноте. — Завтра надо двигаться дальше, — сказала Гермиона. — Я хочу проверить одну запись. В старой книге о магических убежищах Британии упоминается лесной круг. Там могли прятать важные вещи во время восстаний гоблинов. Не думаю, что там крестраж, но место может быть связано с древними защитными чарами. — Думаешь, это поможет? — Не знаю. Но мы слишком зациклились на прямых следах. Волан-де-Морт использует старую магию, даже если считает её ниже себя. Чтобы понять, где он мог прятать части души, нужно понять, какие места вообще способны выдержать такую тьму. Гарри кивнул. Он не был уверен, что понял всю цепочку, но много раз именно такие цепочки Гермионы вытаскивали их из тупика. — Тогда проверим. — Ты даже не споришь? — А должен? — Обычно Рон на этом месте сказал бы, что «древний лесной круг» звучит как место, где нас обязательно попытаются убить. Имя прозвучало случайно. Оба замолчали. Потом Гарри, сам не понимая зачем, добавил: — И спросил бы, нельзя ли сначала найти горячий пирог. Гермиона неожиданно фыркнула. Сдержанно, сквозь боль, но всё же. Потом закрыла лицо ладонью, и смех почти сразу превратился в дрожащий вдох. Поттер поднялся, обошёл костёр и сел рядом, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы она знала: он здесь. — Прости, — прошептала девушка. — За что? — Я не знаю. За всё. — Это моя реплика. — Гарри. — Правда. Я должен был остановить его. — Ты не мог. — Откуда ты знаешь? Гермиона повернула голову. В полумраке её глаза казались темнее обычного. — Потому что я тоже не смогла. И это, странным образом, оказалось самым честным утешением за весь день.

***

Ночью Гарри почти не спал. Он лежал на койке, слушал дыхание Гермионы за тонкой перегородкой и пытался убедить себя, что оно ровное, спокойное, значит, она всё-таки уснула. Но иногда ткань шуршала, доски тихо поскрипывали, и Поттер понимал: ведьма тоже бодрствует. Палатка была слишком тихой без третьего человека. Раньше в тесноте было мало места. Теперь свободное пространство резало глаз. … Под утро ему приснился Хогвартс. Большой зал без свечей, перевёрнутые столы, каменный пол, покрытый водой, в которой отражалось небо, хотя потолка не было. Где-то далеко плакала девочка. Потом голос Дамблдора сказал что-то о выборе, но слова распались на змеиное шипение. Гарри проснулся резко, хватаясь за палочку. Шрам горел. Гермиона уже стояла рядом, в одной руке палочка, в другой маленький фонарь. — Видение? Он сел, тяжело дыша. — Не знаю. Сон. Может, больше. — Шрам? — Болит. Грейнджер поджала губы. Раньше она стала бы расспрашивать, записывать детали, искать связь. Теперь только протянула ему флягу с водой. — Пей. Гарри взял флягу, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Движение было случайным, коротким, но оба заметили. Гермиона чуть отступила, будто испугалась не его, а самой секунды. — Спасибо, — сказал он. — Утром уйдём. Здесь неспокойно. — Из-за сна? — Из-за всего.

***

День выдался свинцовый, без настоящего света. Небо висело низко, снег то начинался, то прекращался, оставляя на волосах и плечах мокрые крупинки. Они шли долго, часто меняли направление, чтобы сбить возможный след. Гермиона несколько раз сверялась с картой, которую зачаровала так, чтобы рядом с магловскими названиями проступали старые рунические пометки. Гарри почти не спрашивал. После бессонной ночи голова гудела, шрам ныл, а лес вокруг казался слишком внимательным. … К полудню они вышли к заброшенной просеке. Деревья здесь росли криво, будто когда-то их согнул мощный удар и они так и не сумели выпрямиться. Снег лежал тоньше, земля под ногами была тёмной и влажной. Птиц не слышно. Даже ветер словно обходил это место стороной. Гермиона остановилась первой. — Подожди. Гарри сразу поднял палочку. — Что? — Не знаю. — Отлично. Обожаю, когда ты так говоришь. Она не ответила на попытку шутки. Медленно достала из сумки маленький серебряный компас. Стрелка дрожала, вращалась, то указывая на север, то вдруг проваливаясь вниз, будто искала направление под землёй. — Это плохо? — спросил Поттер. — Это невозможно. — Ещё лучше. Грейнджер нахмурилась и прошептала несколько слов. Кончик её палочки засветился мягким голубоватым светом. На мгновение воздух перед ними проступил тонкими линиями, похожими на паутину. Некоторые нити были золотистыми — следы старых защитных чар, почти выдохшихся. Другие казались серыми, тусклыми, будто покрытыми пеплом. — Здесь была магия, — сказала девушка. — Очень старая. Но её не просто разрушили. Она исказилась. — Крестраж? — Не похоже. Тьма другая. Гарри мрачно посмотрел на неё. — Есть разные виды тьмы? — После семи лет рядом с тобой я перестала удивляться таким вопросам. — Рад быть полезным. На этот раз Гермиона не улыбнулась. Она сделала несколько осторожных шагов вперёд. Поттер последовал за ней, стараясь ступать туда же, куда и ведьма. Под ногами хрустела тонкая ледяная корка. Чем дальше они шли, тем холоднее становилось, хотя ветер не усиливался. Холод поднимался из земли, просачивался сквозь подошвы, цеплялся за кости. — Гермиона. — Я чувствую. — Может, уйдём? Она замерла у поваленного дерева, наполовину скрытого туманом. Ствол был огромный, старый, почерневший от влаги. Корни вывернулись из земли, как скрюченные пальцы. В коре зияла длинная трещина, слишком ровная для обычного раскола. Изнутри сочился тёмный дым — не поднимался, как дым от огня, а стекал вниз, лениво обвивая корни. — Вот поэтому нельзя уйти, — тихо сказала Грейнджер. Гарри почувствовал, как шрам неприятно кольнул. — Скажи, что это не очередная вещь, которую нужно уничтожить мечом. — Я пока не знаю, что это. — Ты ведь понимаешь, что эта фраза никогда не заканчивается хорошо? Девушка опустилась на одно колено, но не слишком близко. Палочка в её руке описала осторожный круг. Воздух вокруг трещины дрогнул, будто над горячим котлом, хотя от дерева тянуло могильным холодом. — В старых источниках есть упоминания о местах, где защитная магия врастала в живые объекты. Деревья, камни, родники. Не артефакты в привычном смысле, скорее узлы. — Узлы чего? — Реальности. Магии. Памяти места. Если такой узел повредить, он может начать пропускать то, что должен был удерживать. — Удерживать откуда? Она медленно подняла на него глаза. — Вот это мне и не нравится. Дым внутри трещины шевельнулся. Гарри шагнул ближе, хотя всё в нём требовало отступить. Меч Гриффиндора висел за спиной, палочка была в руке, но ни то ни другое не давало ощущения защиты. В этой тьме не было ничего похожего на обычное проклятие. Она не нападала. Она ждала. — Может, это ловушка Волан-де-Морта? Гермиона покачала головой. — Его магия оставляет след. Даже когда он пользуется древними вещами, в них всё равно чувствуется его воля. Здесь иначе. Будто кто-то воспользовался войной как трещиной. Слишком много смертей, слишком много страха, слишком много заклинаний, которые рвали пространство одно за другим… возможно, что-то старое проснулось. — Ты говоришь так, будто это лучше. — Нет. Я говорю так, будто это хуже. На секунду Гарри вспомнил Отдел тайн, арку с колышущейся завесой, голоса за ней и Сириуса, исчезающего слишком быстро, чтобы смерть успела стать понятной. Тогда тоже было ощущение границы, которую человек не должен трогать. Только здесь граница стояла не в каменном зале Министерства. Она пряталась в мёртвом дереве посреди зимнего леса. — Гермиона, — сказал он осторожно. — Отойди. — Подожди. Мне нужно понять, активна ли трещина. — Мне кажется, дым из дерева — достаточный признак. — Не мешай. — Я не мешаю. Я пытаюсь не дать тебе сунуться к проклятому дереву. Она бросила на него раздражённый взгляд, и это почти успокоило. Раз Гермиона ещё способна сердиться на его замечания, значит, мир не окончательно сошёл с ума. — Я не собираюсь туда соваться. — Прекрасно. Уже легче. Девушка снова повернулась к трещине. — Выявить скрытое. Свет её палочки коснулся коры. Сначала ничего не произошло. Потом по дереву побежали тонкие линии, похожие на прожилки под кожей. Они вспыхивали бледным серебром и тут же гасли. Трещина расширилась на волосок. Изнутри донёсся звук — не скрип, не шорох, а почти вздох. Гарри похолодел. — Ты это слышала? — Да. — Это было дерево? — Нет. Они отступили одновременно. Слишком поздно. Тьма внутри трещины дрогнула, собираясь в глубине, как вода перед тем, как прорвать плотину. Гермиона вскинула палочку. — Протего! Щит вспыхнул перед ними прозрачной стеной. Что-то ударило изнутри по заклинанию, не показавшись наружу, и воздух вокруг зазвенел. Гарри почувствовал давление в груди, будто его резко погрузили под воду. На краю слуха возник шёпот. Сначала непонятный. Потом почти ласковый. Устал… так устал… Он зажмурился. — Не слушай, — резко сказала Гермиона. — Я не… Больше не нужно бежать. Голос не звучал ушами. Он рождался прямо внутри черепа, мягкий, тёплый, пугающе знакомый. Не голос Волан-де-Морта. Не Дамблдора. Не Сириуса. Скорее смесь всех тех, кому Гарри хотел верить, когда сил уже не оставалось. Покой. Без боли. Без долга. Без потерь. — Гарри! Он открыл глаза и понял, что сделал шаг вперёд. Гермиона схватила его за рукав. — Назад! — Оно говорит. — Знаю. Именно поэтому назад. Дерево затрещало. В этот раз звук был громким, болезненным, будто ломалась не древесина, а кость. Трещина раскрылась шире. Тёмный дым хлынул наружу, коснулся снега, и белая поверхность мгновенно почернела, превратившись в мокрую золу. — Это артефакт? — выдохнул Гарри, хотя уже знал ответ. Гермиона побледнела. Её пальцы крепче сжали палочку. — Нет. Не артефакт. Я ошиблась. Его не создавали. Он… пророс. — Что значит — пророс? Она не успела ответить. Из трещины вырвалась рука — чёрная, словно вылепленная из мёртвой смолы, с длинными пальцами и когтями, похожими на осколки стекла. Она прошла сквозь остатки защитного заклинания так легко, будто щит был туманом, схватила Гарри за грудь и дёрнула к дереву. Воздух вырвался из лёгких. Палочка едва не выпала из руки. Поттер закричал — от боли, от холода, от страшного ощущения, что его тянут не к стволу, а сквозь него, туда, где нет ни снега, ни леса, ни времени. — Гарри! Гермиона среагировала мгновенно. Её заклинание вспыхнуло белым огнём и ударило в дерево. — Диффиндо! Кора разошлась длинным разрезом, но чёрная рука не отпустила. Наоборот, пальцы сомкнулись сильнее. Гарри почувствовал, как холод, чужой и мёртвый, затекает в лёгкие. Шёпот стал громче. Хватит бороться. Он пытался вдохнуть, но воздух будто остался по другую сторону мира. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Гермиона бросилась к нему, схватила за плечо, упёрлась каблуками в снег. — Держись! Слышишь меня? Гарри, держись! Он хотел ответить, но смог только судорожно втянуть воздух. Трещина расширялась. За ней не было пустоты в обычном смысле. Там что-то двигалось: вязкое, глубокое, терпеливое. Что-то огромное заметило их и теперь пыталось понять, как пролезть наружу. — Релашио! — выкрикнула Грейнджер. Искры обожгли чёрные пальцы. Рука дёрнулась, но не исчезла. — Гермиона, уходи! — прохрипел Гарри. — Заткнись! В другой ситуации он, наверное, удивился бы. Сейчас это прозвучало как самое живое и правильное слово на свете. Девушка отпустила его плечо только на секунду — чтобы перехватить палочку обеими руками. Лицо ведьмы стало белым от напряжения, волосы выбились из-под шапки, на щеке осталась полоса грязи. Но глаза были ясными. Упрямыми. Яростными. — Экспульсо! Заклинание ударило в трещину с такой силой, что лес вокруг вспыхнул бело-золотым светом. Дерево взорвалось с треском, будто само пространство разорвали изнутри. Гарри отлетел назад и упал в снег, тяжело дыша. Чёрная рука исчезла. Осколки коры посыпались на землю, дым рванулся вверх, скрутился в воронку и втянулся обратно в расколотый ствол. На несколько секунд всё вокруг ослепительно стихло. Потом где-то далеко ухнула птица. Гермиона стояла над ним, бледная, с дрожащими пальцами. Палочка в её руке всё ещё была направлена на дерево. — Что это было? — прохрипел Гарри. Она медленно опустила руку. Глаза гриффиндорки блестели в полумраке не слезами, а ужасом человека, который понял слишком много и слишком поздно. — Не артефакт, — выдохнула она. — Это дыра. В реальность. И кто-то… пытается выбраться. Гарри попытался подняться, но ноги плохо слушались. Гермиона сразу наклонилась, подставила плечо. Он опёрся на неё, чувствуя, как сильно дрожит девушка, хотя держит его крепко. — То есть теперь мы не просто ищем крестражи? Она посмотрела на него. Ветер шевельнул пряди у её лица, и на мгновение Гарри увидел в ней не только страх, не только усталость, но и ту самую силу, из-за которой он снова и снова поднимался, даже когда уже не видел дороги. — Нет, Гарри, — тихо сказала Гермиона. — Теперь мы ищем тех, кто ищет нас. Холодный ветер пронёсся по поляне, заглушив последние искры разбросанного костра. Снег снова начал падать, медленно, беззвучно, будто пытался спрятать почерневшую землю и расколотое дерево от чужих глаз. А где-то в глубине леса, невидимое и терпеливое, что-то откликнулось.