Если ты останешься.

В коттедже «Ракушка» было слишком тихо. Эта тишина не походила на уютный покой дома у моря: скорее на паузу между заклинаниями, короткий вдох перед следующим ударом. Ветер гнал солёный воздух по склонам, шуршал в ставнях, но внутрь почти не проникал. Защитные чары Билла ложились на стены мягким, прочным куполом, и всё же Гарри не мог отделаться от ощущения, что мир за окнами только ждёт, когда они снова выйдут наружу. Камин догорал. От огня остались тлеющие угли, на которых время от времени вспыхивали красноватые языки. В их свете юноша у очага казался старше, чем был на самом деле. Пальцы всё ещё помнили холодную рукоять меча Гриффиндора, плечи — тяжесть чужих смертей, а в груди стояла пустота, которую оставил Добби. На диване у противоположной стены, укутавшись пледом до подбородка, лежала Гермиона. Неровное дыхание выдавало: сон неглубокий, тревожный. Каждый раз, когда девушка вздрагивала, Гарри сжимал зубы. На её шее и руках проступали белёсые следы недавних пыток, и от одного их вида внутри поднималась такая беспомощная ярость, что хотелось разбить что-нибудь голыми руками. Рон сидел у стены с разложенной картой, но почти не смотрел на неё. Рыжеволосый гриффиндорец то и дело поднимал глаза на Гермиону, проверяя, дышит ли она, не проснулась ли, не стало ли хуже. Между ними тремя после Малфой-мэнора всё снова изменилось. Не стало проще. Стало честнее — а честность иногда ранит сильнее лжи. У окна, на подоконнике, Полумна проводила пальцем по запотевшему стеклу. В тонких линиях проступил фестрал — прозрачный, вытянутый, словно выцарапанный на грани между мирами. — Они видят смерть и всё равно летают дальше, — негромко произнесла Лавгуд. — Может быть, это и есть настоящая храбрость. Гарри провёл ладонью по лицу. Ответить было нечего. После Добби любые слова о смерти казались либо слишком большими, либо слишком пустыми. Он смотрел на угли, но видел не камин, а маленькую могилу на песке и неровные буквы на камне: Здесь покоится Добби — свободный эльф. — У нас есть гоблин, — сказал он после долгой паузы, будто продолжая разговор, который давно шёл у него внутри. — Крюкохват. Рон нахмурился. — И? — И он единственный, кто может провести нас туда, куда нам нужно. На диване Гермиона шевельнулась. Глаза открылись не сразу; несколько секунд ведьма смотрела перед собой, будто возвращалась из сна через толщу воды. Потом медленно приподнялась на локте. — Если мы хотим добраться до крестража в хранилище Лестрейнджей, — тихо продолжила она, — нам понадобится тот, кто знает устройство банка изнутри. И тот, кому есть смысл довериться нашему безумию. — А он нам доверится? — скептически спросил Уизли. — Не нам, — ответил Гарри. — Договору. Гермиона посмотрела на него, и Поттер сразу понял: она уже догадалась, что именно он собирается предложить. В её глазах мелькнуло беспокойство, потом — тяжёлая, трезвая оценка. Меч. Гоблины. Старый спор о владении. Цена, которую придётся назвать, даже если платить её будет невозможно без последствий. — Гарри, — сказала она предупреждающе. — У нас нет другого входа. — Это не значит, что нужно обещать то, что мы не понимаем до конца. — Я понимаю достаточно. — Нет, — голос Грейнджер стал твёрже. — Ты понимаешь, что нам нужен Крюкохват. Но не понимаешь, что для гоблина значит этот меч. Для него это не вещь, которую можно передать «после». Это вопрос права, крови, истории. Если ты дашь обещание, он запомнит каждое слово. Гарри посмотрел на меч, лежавший на столе в ножнах. Серебро рукояти тускло блеснуло в свете камина. — Пусть запомнит. Рон поднял голову. — Постой. Ты правда собираешься отдать ему меч? — Когда всё закончится. — А если «когда всё закончится» наступит слишком поздно? — Тогда это будет уже не наша главная проблема. Гермиона сжала губы. Гарри ждал спора, но вместо этого девушка только опустила взгляд. После Малфой-мэнора она выглядела слишком усталой для долгих сражений даже с ним. И всё равно в её молчании было несогласие. Крюкохват согласился встретиться на кухне ближе к рассвету. Там пахло тёплым хлебом, чаем с лавандой и морем, которое проникало в дом через каждую щель, но над этими запахами всё равно витало нечто металлическое — от гоблинского присутствия, от темы разговора, от будущего ограбления, которое ещё никто не назвал вслух до конца. Низкорослый гость устроился на стуле, как на троне, сложил длинные пальцы домиком и внимательно оглядел всех присутствующих. Чёрные глаза скользнули по лицу Гарри, задержались на Гермионе, отметили Рона, а потом остановились на мече Гриффиндора, лежавшем на столе. — Вы зовёте меня, чтобы говорить о грабеже, — произнёс гоблин. — Это смело. Или глупо. У волшебников эти качества часто идут рядом. — Чтобы говорить о войне, — поправил Гарри. Крюкохват тонко улыбнулся. — Война — удобное слово для тех, кто хочет чужие сокровища. — Мы идём не за золотом, — тихо сказала Гермиона. Она сидела прямо, сжимая ладони на коленях, чтобы не выдать напряжения. После пыток ей всё ещё было больно держать спину ровно, но Грейнджер будто нарочно не позволяла слабости проявиться. Рон стоял чуть в стороне, крепко сцепив пальцы, словно удерживал себя от вспышки. — Хранилище мадам Лестрейндж, — протянул Крюкохват, растягивая слова. — Одно из самых древних и защищённых. Огненные чары, гремучий дубликатор, защита крови, сторожевые заклятия. Никто не войдёт и не выйдет без разрешения владельца… или без очень веского основания. — У нас есть основание, — ответил Гарри. — Ваши основания редко интересуют двери Гринготтса, мистер Поттер. — Там спрятано то, что не принадлежит ни Лестрейндж, ни банку, — произнесла Гермиона. — Что вы хотите забрать? — Кубок Хельги Пуффендуй, — сказала девушка. — Мы уверены, что он стал одним из крестражей. Гоблин на мгновение перестал играть перстнями. Слово «крестраж» повисло над столом тяжелее любого проклятия. — Вы хотите ограбить Гринготтс, забрать артефакт из хранилища чистокровной семьи, разрушить часть силы Тёмного Лорда и при этом рассчитываете, что я просто поверю вам на слово? Гарри молча положил ладонь на ножны и сдвинул меч к середине стола. Лезвие мягко вышло из тени. Рубины в рукояти вспыхнули глубоким красным огнём. — Это будет твоё, — сказал он. — Когда мы закончим. Рон резко вскинул голову. — Эй! Гермиона не сказала ничего, но её взгляд стал острым. Гарри не обернулся. — Меч был выкован гоблинами. Твой народ считает, что волшебники присвоили его. Вернёшься с клинком — тебе поверят. Или, по крайней мере, услышат. Долгий взгляд Крюкохвата, полный расчёта и древней обиды, прошёл от рукояти к лицу говорящего. — Ты торгуешься, как мой народ, а не твой. — Это не торг. — Всё — торг, мистер Поттер. Просто волшебники часто делают вид, что называют цену благородством. Гарри выдержал его взгляд. — Для нас это шанс уничтожить часть его силы. Для тебя — вернуть то, что ты считаешь украденным. — Что было украдено, — резко поправил гоблин. — Значит, тем более. Крюкохват улыбнулся своей острой, неприятной улыбкой. — Я помогу. Но запомни: меч после хранилища принадлежит мне. Не после войны. Не после всех ваших дел. После хранилища. Гермиона резко посмотрела на Гарри. Рон открыл рот, но Поттер ответил раньше: — После хранилища. Гоблин склонил голову. — Я запомню каждое слово. — И я. Подготовка заняла несколько дней, но ощущалась как одна бесконечная ночь. Дом «Ракушка» снаружи оставался тихим, почти мирным: море дышало за окнами, Флёр ходила по кухне бесшумно, Билл приносил сведения и предупреждения, Полумна иногда оставляла на столе странные рисунки существ, которые якобы питаются банковской жадностью. Но внутри этой тишины рос план — опасный, невозможный, слишком сложный, чтобы надеяться на удачу, и слишком необходимый, чтобы отказаться. Гермиона проводила часы перед зеркалом, держа в руках палочку Беллатрисы. Сначала сама мысль вызывала у неё отвращение. Чужая палочка лежала в пальцах неправильно, словно живая вещь, которая помнит прежнюю хозяйку и не хочет повиноваться. Потом пришло зелье. Лицо изменилось, волосы потемнели, черты заострились, губы сложились в тонкую линию, глаза стали тяжелее и злее. Отражение Беллатрисы Лестрейндж смотрело из зеркала, и Гермиона едва не отступила. Гарри стоял у камина, наблюдая за ней, и чувствовал, как внутри поднимается холод. Слишком свежи были крики из мэнора. Слишком недавно эта женщина касалась лица Гермионы, выбирала слова, как ножи, наслаждалась чужой болью. Теперь та же внешность стояла в комнате Билла и Флёр, и разум понимал, что это только маска, но тело всё равно реагировало быстрее. — Мне это не нравится, — сказала Гермиона чужим голосом и тут же поморщилась. — Мерлин, даже голос… Рон, преобразованный в кряжистого волшебника с густой бородой, попытался улыбнуться. — Если начнёшь на нас кричать — значит, вошла в роль. Гермиона повернулась к нему. Взгляд Беллатрисы оказался таким точным, что Уизли инстинктивно сделал шаг назад. — Вот так, — пробормотал он. — Отлично. Ужасно, но отлично. Она тут же опустила глаза. — Я не хочу быть похожей на неё. — Ты и не похожа, — сказал Гарри. — Гарри, я буквально стою с её лицом. — Лицо — не человек. Гермиона посмотрела на него через зеркало. В этом взгляде, несмотря на чужие черты, была она сама: усталая, умная, слишком долго держащаяся. — Скажешь это, если я начну говорить её интонациями? — Скажу. Рон неожиданно кивнул. — Она наслаждается чужой болью. Ты — нет. Даже когда выглядишь как она, это заметно. Гермиона усмехнулась, но взгляд остался серьёзным. За столом Гарри раскладывал пергаменты с пояснениями Билла о защите Гринготтса. Они втроём прогоняли план снова и снова: что сказать у стойки, как двигаться, если их попросят подождать, что делать, если узнают палочку Беллатрисы, как прикрыть друг друга в узком коридоре, в вагонетке, у двери хранилища. Крюкохват добавлял детали сухо и безжалостно, будто заранее наслаждался тем, как волшебники понимают: их магия не делает их хозяевами всего на свете. — Водопад Крушения смоет все чары, — сказал гоблин в один из вечеров. — Маскировку, зелье, Империус, если вы решитесь опуститься до него. Всё. Гермиона стиснула зубы. — Мы не будем использовать Непростительные. Крюкохват посмотрел на неё с холодным любопытством. — Тогда вы умрёте раньше хранилища. Рон нахмурился. — Есть другие способы. — В Гринготтсе? Нет. Молчание стало тяжёлым. Гарри смотрел на пергамент, но видел не план, а выбор. Очередной выбор, в котором хорошего варианта не было. — Если придётся, — сказал он наконец, — я сделаю это сам. Гермиона резко повернулась. — Гарри. — Не ты. — Дело не в этом. — Именно в этом. — Его голос стал тише. — Ты не обязана брать на себя ещё и это. Грейнджер смотрела на него долго. Потом сказала: — А ты не обязан брать на себя всё. — Поздно. — Нет, — в её голосе появилась злость. — Не поздно. Это не героизм, если ты каждый раз отрезаешь нас от последствий, чтобы потом страдать в одиночку. Рон неловко кашлянул, будто оказался свидетелем разговора, который явно шёл не только о банке. Крюкохват наблюдал за ними с выражением существа, которое уже давно убедилось: волшебники — крайне странный народ. — Мы идём не за золотом, — сказал Гарри после паузы. — Мы идём за тем, без чего он не сможет быть неуязвимым. Всё остальное — потом. — Потом у нас обычно взрывается под ногами, — пробормотал Рон. — Значит, побежим быстрее. — Вот теперь узнаю план Поттера. Гермиона покачала головой, но в уголках губ мелькнула слабая улыбка. Эти короткие перебранки держали их на поверхности. Не спасали от страха, но не давали страху стать единственным языком. Накануне выезда Гермиона долго сидела у окна с кружкой остывшего чая. Гарри нашёл её уже после полуночи. В доме все спали или делали вид, что спят. Море за стеклом было тёмным, в окне отражалось чужое лицо Беллатрисы — зелье нужно было проверить заранее, и оно ещё не отпустило черты до конца. — Ты должна поспать, — сказал он. — Ты тоже. — Я начал первым. — Это не делает совет лучше. Он сел рядом. Некоторое время они молча смотрели на воду. На берегу темнел маленький холмик могилы Добби. Даже ночью Гарри знал, где он находится. — Я боюсь, что она останется во мне, — сказала Гермиона почти беззвучно. Поттер повернул голову. — Беллатриса? — Её лицо. Её голос. То, как все будут смотреть. — Девушка сжала кружку обеими руками. — Я знаю, что это зелье. Знаю, что это роль. Но после мэнора… когда я вижу её в зеркале, мне кажется, что кожа помнит. Гарри не стал говорить, что всё будет хорошо. Это было бы неправдой и глупостью. Вместо этого осторожно накрыл её пальцы своей ладонью поверх кружки. Гермиона вздрогнула, но не отняла руки. — Я буду знать, что это ты. Она посмотрела на него. Чужое лицо делало взгляд непривычным, почти жутким, но за ним всё равно была Гермиона. — Даже если я буду говорить её голосом? — Особенно тогда. — Почему? — Потому что ты будешь ненавидеть каждое слово, которое звучит похоже на неё. Беллатриса никогда ничего в себе не ненавидела. Гермиона моргнула. На секунду Гарри подумал, что она заплачет, но девушка только крепче сжала кружку. — Иногда ты говоришь умнее, чем притворяешься. — Не рассказывай Рону. — Поздно. Он давно подозревает. Их пальцы всё ещё соприкасались. Тепло было слабым, почти случайным, но в тёмной кухне у моря оно казалось чем-то опасно настоящим. Потом где-то наверху скрипнула доска, и Гермиона первой отняла руку. — Утром мы ограбим самый защищённый банк в Британии, — сказала она, будто возвращая их обоих к реальности. — Это безумие. — Да. — У тебя должен быть хоть какой-то обнадёживающий ответ. — У нас есть ты. Она посмотрела на него строго, но щёки — уже её собственные, не Беллатрисы — чуть порозовели. — Это не план. — Зато правда. Утро их выезда было серым, с низким небом и мокрым снегом. В комнате пахло настойкой, железом и оборотным зельем. На столе стояли три кружки. Одна уже была пуста. Гермиона перед зеркалом разглядывала чужое отражение. Кожа стала болезненно бледной, губы — тонкими, глаза — чернильными омутами. В пальцах лежала палочка Беллатрисы. Гарри видел, как трудно ей не отдёрнуть руку. — Это неправильно, — пробормотала она. — Я не… — Ты — единственная, кто сможет, — перебил он мягко. — У неё была твоя палочка. Теперь у тебя её лицо. Справедливо. Рон, уже превратившийся в бородатого волшебника, ухмыльнулся: — Если что, я буду выглядеть как человек, который очень старается не умереть. Роль мне подходит. — Тебе всегда подходила, — сухо заметила Гермиона голосом Беллатрисы. Уизли поморщился. — Вот это было слишком хорошо. Крюкохват прятался под плащом Гарри. Гоблин был недоволен всем: складками ткани, ростом волшебника, запахом зелья и тем, что его несут, как вещь. Это недовольство почему-то казалось самым нормальным элементом всего плана. — Как только будем внизу, слушаем Крюкохвата, но не верим ему полностью, — сказал Гарри. — И гоблину тоже, — вставил Рон. Из-под плаща донеслось сухое: — Вы плохо шепчетесь. — И себе, — хмуро добавил Гарри. — Себе тоже не верим, если что-то кажется слишком простым. Гермиона кивнула. В чужом лице этот жест выглядел почти надменно, но Поттер видел, как дрожат её пальцы. Гринготтс в этот день казался ещё более чужим, чем прежде. Белый фасад мерцал в тумане, словно зубы огромного зверя. Мраморные ступени были влажными от снега, двери сверкали холодным металлом. Внутри пахло золотом, чернилами, камнем и давней магией. Гоблины за стойками поднимали головы синхронно, как птицы, заметившие тень. Когда в зал вошла фигура в чёрной мантии с безумными глазами Беллатрисы Лестрейндж, шёпот пробежал по очереди. Несколько ведьм поспешно отвели взгляды. Один волшебник отступил так резко, что едва не уронил сумку. Гермиона держалась прямо. Слишком прямо. Гарри, скрытый под Мантией-невидимкой рядом с ней, слышал её дыхание — редкое, контролируемое. — Мне нужно в хранилище, — прохрипел чужой голос. Гоблин за высокой стойкой замер. — Мадам Лестрейндж… Вы не предупреждали. — Я должна предупреждать? — Гермиона изогнула бровь. — Или вы хотите лично объяснить моему лорду, почему задержали меня? Рон, изображавший сопровождающего, шагнул ближе. — Она не любит, когда её спрашивают. Служащий торопливо опустил глаза. — Простите, мадам. Богрод вас проводит. Из глубины вышел проводник — долговязый гоблин с впалой грудью, отвисшей губой и слишком внимательным взглядом. Он поклонился, но глаза его задержались на палочке Беллатрисы чуть дольше, чем следовало. — За мной, мадам. Вагонетка рванула вниз так резко, что у Гарри перехватило дыхание. Ветер хлестал в лицо, воздух становился холоднее с каждым поворотом. Стены тоннеля светились тусклым синим, где-то внизу шумела вода, рельсы визжали, будто жаловались на скорость. Гермиона сидела неподвижно, но пальцы на коленях сжимались всё сильнее. — Вы изменились, мадам, — сказал Богрод небрежно, но слова были острыми. — Голос… — Простуда, — отрезала она. — Или вы предпочитаете, чтобы я прокляла банк за сквозняки? Гоблин всмотрелся внимательнее. На долю секунды Гарри показалось, что всё провалится прямо сейчас. Потом проводник отвёл взгляд. Вагонетка неслась ниже, к самым древним хранилищам, туда, где магия была старее большинства волшебных фамилий. Серебристый поток воды упал сверху внезапно. Водопад Крушения. Мир вздрогнул. Иллюзии сорвались, как шелуха: чужое лицо Гермионы распалось, бородатый облик Рона смыло в одно мгновение, Мантия-невидимка стала мокрой и тяжёлой. Крюкохват выскользнул из-под плаща. Богрод резко повернулся. — Хватит игр, — сказал он. — Мы знаем, что вы не та, за кого себя выдаёте. Время замерло. Первым двинулся Гарри. — Империо! Заклинание вырвалось раньше, чем совесть успела его остановить. Оно ударило в сознание Богрода мягко, как затхлый туман. Гоблин дёрнулся, лицо его на мгновение исказилось, потом стало пустым и покорным. Гермиона резко втянула воздух. Рон побледнел, но ничего не сказал. Гарри почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Он сделал то, что ещё недавно казалось невозможным. И мир не рухнул. Это было хуже всего. — Проводи нас, — сказал он. Богрод кивнул. Перед дверью с гербом Лестрейнджей воздух был тяжелее камня. Магия витала в нём, как запах грозы перед ударом молнии. Крюкохват шёл рядом с Гарри, и теперь в его глазах было не только торжество, но и жадное ожидание. — Открывай, — велел Поттер. Богрод приложил ладонь к двери. Металл дрогнул, глубокие замки один за другим щёлкнули, и створки поползли в стороны. Внутри царил полумрак. Полки и груды сокровищ мерцали золотом, серебром, драгоценными камнями, древними реликвиями, кубками, оружием, статуэтками, шкатулками. Но красота здесь была враждебной. Слишком много блеска. Слишком много вещей, которые хотелось не брать, а оставить гнить в темноте вместе с теми, кто их копил. — Ничего не трогайте, — резко сказал Крюкохват. — Гремучий дубликатор. Любое касание — и предмет начнёт множиться. Копии горячие, бесполезные и смертельные. — Отлично, — выдохнул Рон. — Просто идеально. Они переступили порог. Сначала всё шло осторожно. Гермиона держала палочку наготове, Рон следил за дверью, Гарри двигался между грудами золота, стараясь не задеть даже край плаща. Но хранилище было теснее, чем казалось. Вещи нависали со всех сторон. Достаточно было одного неверного движения. Гермиона увидела кубок первой. Малый золотой сосуд с ручками в форме барсучьих лап стоял на верхней полке, наполовину скрытый за серебряной чашей и диадемой с тёмными камнями. На боку мерцал знак Пуффендуй. Вещь выглядела почти скромно среди этого безумного богатства — и именно поэтому казалась страшнее всего. — Вот он, — прошептала девушка. Гарри поднял взгляд. Кубок будто ждал. Грейнджер потянулась к нему осторожно, но в тот же миг Рон оступился, задев локтем золотую вазу. Та дрогнула, упала на соседнюю груду — и мир взорвался. Золото начало множиться. Кубки, монеты, цепи, мечи, шкатулки — сотни, тысячи раскалённых копий ринулись со всех сторон, росли, падали, давили, обжигали. Жар ударил в лицо. Металл звенел так громко, что закладывало уши. Гермиона рванулась к кубку, почти карабкаясь по раскалённым сокровищам. Гарри бросился следом. — Не трогай голыми руками! — крикнул он. — Поздно! Она схватила настоящий кубок через ткань рукава и прижала к груди, корчась от боли. Вокруг тут же появились копии — десятки одинаковых сосудов, горячих, бесполезных, осыпающихся вниз. — Настоящий у тебя?! — заорал Рон, пробиваясь через лавину металла. — Должен быть! — выдохнула Гермиона. Гарри подхватил её за локоть, помогая удержаться на ногах. Кожа на её руках уже краснела от ожогов. Он увидел это и почувствовал, как ярость поднимается снова — не к ней, не к хранилищу, даже не к Волан-де-Морту. К самой необходимости платить болью за каждый шаг. — К выходу! — рявкнул он. Крюкохват стоял у двери. В одной руке — меч Гриффиндора. Гарри даже не сразу понял, когда гоблин успел его схватить. Глаза Крюкохвата горели. — Сделка выполнена. — Сначала выберемся! — крикнул Рон. — После хранилища, — напомнил гоблин. — Твои слова, Гарри Поттер. Он ударил по рычагу на стене. Глухой тяжёлый звук прошёл по полу, как раскат. Из дальнего колодца донёсся рёв. Гермиона резко повернулась. — Что ты сделал?! Крюкохват улыбнулся. — Вернул себе своё. Белоснежное тело вырвалось из цепей. Огромный слепой дракон поднял голову, крылья ударили по воздуху, и хранилище затряслось. Глаза чудовища были мутными, на шкуре виднелись старые шрамы, цепи впивались в чешую. В нём было столько боли, что на секунду даже страх отступил. — Вот и наш выход, — хрипло сказал Гарри. — Ты с ума сошёл! — выдохнул Рон. — Уже давно. Бежим! Они рванули к дракону. Заклинания гоблинов сверкали позади, металл продолжал множиться, жар обжигал спины. Гарри помог Гермионе забраться первой, потом подтолкнул Рона. Сам вцепился в выступ чешуи, чувствуя, как пальцы скользят. Дракон рванулся вперёд, снёс решётку, разбил каменную арку. Камни посыпались сверху, воздух наполнился пылью и горячим дыханием. — Держитесь! — крикнул Гарри, хотя сам едва держался. Чудовище пробивалось вверх. Вслед летели заклинания, стены тоннеля рушились, рельсы искрили. После подземного пекла даже ледяной воздух наверху показался милосердным. Дракон проломил потолок банка и вырвался в небо, унося на спине троих беглецов. Под ними уменьшался Гринготтс: белый мрамор, крики, всполохи заклинаний, крошечные фигурки на ступенях. Лондон расплывался в тумане. Рон, держась за шип, выругался сквозь ветер: — В следующий раз давайте просто украдём метлу! — В следующий раз пойдём пешком! — отозвался Гарри, и уголки губ сами дёрнулись. Гермиона молчала, удерживая кубок. Ожоги покрывали руки, но пальцы не разжимались. Гарри видел, как боль и усталость искажают её лицо, и ничего не мог сделать, кроме как держаться рядом и следить, чтобы она не сорвалась вниз. Дракон летел долго. Город остался позади, потом поля, реки, клочья леса. Небо было серым, облака низкими, ветер резал лицо. Наконец огромное существо начало снижаться к скальному хребту, где воздух был чистым, а мир снизу казался далёким, почти ненастоящим. Дракон опустился тяжело, сотрясая камни. Они сползли на землю один за другим. Рон рухнул на спину и несколько секунд просто лежал, глядя в небо. — Ненавижу банки, — выдохнул он. Гермиона опустилась рядом, прижимая обожжённые ладони к груди. Гарри осторожно забрал у неё кубок через ткань и положил на плоский камень. Золотой сосуд мерцал тусклым, но живым блеском, будто внутри тлело что-то чужое. Дракон взмахнул крыльями ещё раз. Огромная белая тень поднялась в воздух и исчезла в облаках, свободная настолько, насколько вообще могло быть свободным существо, слишком долго прожившее в цепях. Рон сел, тяжело дыша. — Получилось, — выдохнул он. — Мы вытащили его. Гарри не ответил сразу. Он смотрел на кубок, пока в голове не скользнул знакомый холодок. Не такой, как от медальона. Не такой, как от шрама. Это был тонкий шёпот, похожий на шорох ножа по стеклу. Я знаю, что ты делаешь. Он стиснул зубы. Гермиона подняла глаза. Бледная, с обожжёнными руками, она всё равно поняла раньше, чем он успел сказать. — Он почувствовал. — Уже давно, — прошептала девушка. — Но теперь — по-настоящему. На горизонте сгущались облака. Тень, казалось, подбиралась ближе. Где-то далеко, за слоями неба и страха, Волан-де-Морт наконец понял, что его тайны больше не неприкосновенны. Но у них в руках был ещё один кусок чужой души. И пока они дышали, у тьмы не было окончательной власти.