Если ты останешься.

Тело Волан-де-Морта убрали не сразу. Несколько секунд, а может, минут, никто не решался приблизиться к тому, что ещё недавно заставляло людей дрожать от одного имени. Он лежал на каменном полу Большого зала — мёртвый, маленький, странно обычный. Не тёмный властелин, не полубог, не кошмар, переживший поколения. Просто человек, иссушенный собственной жаждой бессмертия. Его лицо, лишённое движения, казалось почти чужим даже тем, кто долгие годы видел его в страхе и снах. Потом Кингсли отдал короткое распоряжение, и двое членов Ордена осторожно накрыли тело тёмной тканью. Не из уважения. Из необходимости. Его нельзя было оставлять рядом с Фредом, Тонкс, Люпином, Колином и другими павшими защитниками замка. Даже смерть не должна была смешать их в одном пространстве. Большой зал наполнялся гулом — растущим, как прибой. Кто-то плакал от облегчения, кто-то смеялся так резко и нервно, словно рассудок не сразу понял, что ему больше не нужно держаться на одной боли. Оружие падало на камень, звенели палочки, люди обнимали соседей, не разбирая, кто рядом: гриффиндорец, когтевранец, пуффендуец или слизеринец, который не ушёл, когда можно было уйти. Профессор Стебль помогала ученице с перевязанной рукой. Флитвик, с копотью на лице, стоял на перевёрнутой скамье и отдавал распоряжения так бодро, будто голосом можно было удержать замок от окончательного обрушения. Макгонагалл стояла чуть в стороне, выпрямившись до невозможности, но плечи её дрожали. Слишком много детей лежало под мантиями у стен. Слишком много имён предстояло произнести вслух. Гарри стоял посреди этого шторма — усталый, измождённый, со сбитым дыханием и головой, гудящей от тишины, наступившей внутри. Шрама больше не жгло. В этом было что-то неправильное. Он столько лет жил с чужим присутствием под кожей, с болью, которая приходила без предупреждения, с голосом, мыслями, снами, вспышками чужой ярости, что теперь отсутствие казалось не свободой, а провалом. Свет казался слишком ярким, воздух — слишком плотным, радость других происходила будто по ту сторону прозрачной стены. К нему подходили — одни с сияющими лицами, другие в слезах. Каждый хотел что-то сказать, коснуться, поблагодарить, убедиться, что это не иллюзия. Чьи-то руки сжимали его плечи. Кто-то называл его имя. Кто-то пытался улыбаться, но улыбка рассыпалась плачем. — Гарри, ты… — Мы думали… — Спасибо… — Ты правда… Он слышал всё и почти ничего. Слова застревали где-то глубоко, там, где жил пустой, выжженный покой. Поттер не чувствовал себя победителем. Он чувствовал себя человеком, которого вынесли из пожара, но забыли объяснить, как теперь дышать без дыма. Мягкий, чуть рассеянный голос прозвучал рядом: — Если бы я была тобой, я бы хотела отдохнуть. Гарри повернул голову. Полумна стояла рядом с привычным спокойствием в глазах. В её взгляде не было ни восторга, ни громких слёз — только понимание. Лавгуд, как всегда, будто видела не шум вокруг, а то, что пряталось под ним. — Иди, — добавила она шёпотом. — Надевай мантию. Я их отвлеку. Он не успел даже поблагодарить. Полумна повернулась к толпе, хлопнула в ладоши и громко выкрикнула: — Смотрите, нарглы! Толпа разом повернула головы туда, где, конечно, ничего не было. Несколько человек даже подняли палочки, кто-то вскрикнул, Ли Джордан пробормотал: «Только не сейчас», а Рон, находившийся в нескольких шагах, открыл рот, чтобы возмутиться, но понял слишком поздно. Гарри воспользовался мгновением: накинул Плащ-невидимку, проскользнул между группами людей и растворился в боковом проходе. Прохладный воздух коридора ударил в лицо. После гула Большого зала тишина казалась почти священной. Он шёл, не разбирая дороги, мимо выбитых дверей, разрушенных стен, перевёрнутых портретов и осыпавшейся штукатурки. В нише у лестницы сидел первокурсник, уткнувшись лицом в колени; рядом с ним старшекурсница тихо гладила его по спине. На полу валялась обгоревшая школьная сумка, из неё высыпались перья, осколки чернильницы и учебник по травологии, раскрытый на странице о целебных свойствах бадьяна. Всё это почему-то ударило сильнее, чем мёртвое тело Волан-де-Морта. Война закончилась, но мир не стал целым. Он просто перестал рушиться на мгновение. Гарри знал только одно: нужно найти Гермиону. Не ради объяснений. Не ради признаний, к которым он ещё не был готов. Просто чтобы убедиться, что она здесь. Что жива. Что не исчезла вместе с тем кошмаром, из которого он только что вышел. За поворотом послышались знакомые голоса. Он остановился, не решаясь выйти из-за угла. Пламя дрожало в трещинах камня, и его отражения бегали по стенам, будто сама память не знала, куда спрятать боль. Рон сидел на обломке колонны, плечи опущены, взгляд усталый и рассеянный. Джинни стояла чуть поодаль, прижимая ладони к груди, словно старалась удержать сердце, которое всё ещё не верило, что всё кончилось. Рыжие волосы выбились из хвоста, на щеке темнела сажа, но спина оставалась прямой. — Гермиона… — заговорил Рон после долгой паузы, — без Гарри она бы не выдержала. Никто бы не выдержал. Но иногда мне кажется, она смотрит на него иначе. Не как прежде. Джинни чуть повернула голову. Свет рассвета лёг на её лицо, и в глазах мелькнула боль — сдержанная, тихая, взрослая. — Я знаю, — ответила она после короткой тишины. — Я это видела. Рон нахмурился, будто хотел спросить: и что с того? Но не решился. Война только что закончилась. Некоторые вопросы казались слишком живыми рядом с мёртвыми. — Может, теперь всё будет по-другому, — добавила младшая Уизли, глядя в разбитое окно, где рассвет постепенно окрашивал небо. — Война закончилась. Осталось понять, кто мы без неё. Она замолчала, но мысли словно продолжали звучать между ними. Сколько лет Джинни любила Гарри? С детства — наверное, почти всегда. Сначала как сказку, потом как мальчика с растрёпанными волосами, потом как человека, который пытался улыбаться ей летом у Норы, будто мог украсть себе нормальную жизнь на несколько недель. Но теперь, после всего, она уже не была уверена, что знала, кого любила. Человека — или героя, созданного страхом, благодарностью и надеждой? Настоящий Гарри был не сияющим образом из детских грёз. Он был живой, уставший, измученный и уже где-то далеко, даже если стоял рядом. Там, куда она не могла войти без приглашения. Рон молчал. Губы дрогнули, но слов не было. Он сам не знал, что чувствует к Гермионе. Привычка, благодарность, привязанность, страх остаться лишним? Поцелуй перед битвой казался теперь не началом, а отчаянным жестом человека, который хотел ухватиться хоть за что-то перед концом. Он тянулся к ней не из той любви, о которой пишут баллады, а из желания быть нужным хоть кому-то, особенно после того, как однажды уже ушёл и оставил их двоих в лесу. И в этом признании, которое рыжеволосый друг не произнёс вслух, было больше правды, чем во всех прежних ссорах. — Я думал, если мы выживем, всё само станет понятно, — сказал он наконец. Джинни горько усмехнулась. — А стало? — Нет. Стало только тише. — Значит, придётся слушать честнее. Рон поднял на сестру усталый взгляд. — Когда ты стала такой мудрой? — Когда все вокруг перестали быть нормальными. Он фыркнул, но смех не удержался. Слишком больно было смеяться. Снаружи, в коридоре, Гарри под Плащом-невидимкой застыл. Слова, что только что прозвучали, легли на грудь камнем. Он не знал, что чувствует — облегчение, боль, вину или всё сразу. Часть его хотела выйти, сказать, что он ничего не выбирал специально, что война всё искривила, что он сам не знает, где кончается благодарность и начинается любовь. Но Джинни и Рон говорили не для него. Подслушивать было почти нечестно. Поэтому он медленно отступил, стараясь не задеть обломки камня. Хотелось одного — найти Гермиону. Он шёл по разрушенным коридорам, стараясь не смотреть по сторонам. Воздух пах пеплом, гарью и зельями, пролитыми в спешке. Пол под ногами был усеян обломками, и каждый шаг отзывался гулом, будто сам замок ещё не верил, что битва окончена. Несколько портретов перешёптывались в рамах, кто-то из нарисованных волшебников плакал, не стесняясь. На лестнице Гарри увидел профессора Стебль, которая командовала группой учеников, перетаскивающих ящики с бинтами. Чуть дальше Кингсли тихо говорил с Макгонагалл; оба выглядели так, словно победа уже превратилась в список решений, от которых зависит следующий день. — Министерство должно признать школу свободной уже сегодня, — произнёс Бруствер. — Но сначала раненые. Потом тела. Потом пленные. — Потом дети, — тихо сказала Макгонагалл. — Живые дети. Их нужно вывести из зала, накормить, уложить, дать им наконец понять, что никто больше не придёт за ними ночью. Кингсли склонил голову. — Да. С этого и начнём. Гарри не остановился. Он пока не мог быть частью этих решений. Не мог быть тем, к кому снова обратятся все. Ему нужно было хотя бы несколько минут не быть ничьей надеждой. У пролома, где когда-то была дверь в класс заклинаний, он наконец увидел её. Гермиона сидела на полу, спиной к стене. Рядом лежала раскрытая книга, испачканная кровью и пылью; видимо, девушка подняла её машинально, просто потому что не могла пройти мимо книги, даже если вокруг был конец войны. Волосы растрёпаны, лицо усталое, на руках повязки, одна щёка в саже. Взгляд живой, но пустой от потрясения. Она смотрела прямо перед собой, будто пыталась собрать реальность заново и никак не могла понять, с какого края начать. Гарри остановился. Медленно снял мантию. Гермиона подняла глаза. Между ними повисла тишина. Без слов. Без вопросов. Она смотрела на него так, словно боялась, что он исчезнет, если моргнуть. — Гарри… — прошептала она. Он кивнул. — Всё кончено. Гермиона встала слишком резко, пошатнулась, но он успел сделать шаг навстречу. В следующий миг она крепко обняла его. Не как героя, не как спасителя, не как Мальчика-который-выжил второй раз. Просто как того, кого боялась потерять. Он почувствовал, как дрожат её плечи, и сам сжал руки сильнее, будто хотел удержать и её, и себя в этой реальности. — Я думала, ты… — слова сорвались, и она не смогла договорить. — Я тоже, — тихо ответил он. — Но, кажется, на этот раз судьба передумала. — Не шути так. — Прости. — Нет, не «прости». — Она отстранилась, но не отпустила его. В глазах стояли слёзы и злость. — Ты оставил письмо. Гарри, ты оставил мне письмо. Он опустил взгляд. — Я не знал, смогу ли сказать вслух. — Ты даже не попытался. — Если бы увидел тебя, я бы не ушёл. Гермиона замерла. Злость не исчезла, но под ней проступило что-то другое — ужас запоздалого понимания. — Ты правда собирался умереть. — Да. — И решил, что лучше мне узнать из письма? Он молчал. Оправдания были бы хуже правды. — Я думал, так будет легче. — Кому? — спросила она почти шёпотом. — Мне? Или тебе? Гарри закрыл глаза. — Мне. Ответ повис между ними, тяжёлый и честный. Гермиона медленно выдохнула, будто только что удержалась от того, чтобы ударить его снова. — Я ненавижу, когда ты становишься благородным идиотом. — Рон уже требовал, чтобы я поклялся больше так не делать. — Хорошо. Я тоже требую. — Я не уверен, что смогу обещать. Грейнджер посмотрела на него так, что он сразу понял: неправильный ответ. — Тогда хотя бы обещай, что в следующий раз скажешь мне правду до того, как решишь умереть. Гарри попытался улыбнуться, но получилось криво. — Это звучит разумно. — Это звучит как минимум. Они стояли так долго, пока замок вокруг дышал и трещал, возвращаясь к жизни. Где-то вдалеке слышались голоса, шаги, плач, смех; всё смешалось в странный, живой шум, как дыхание мира после долгого сна. Гермиона наконец стёрла слёзы тыльной стороной ладони и посмотрела ему в глаза. — Что теперь, Гарри? Он не ответил сразу. Взгляд скользнул по разрушенному потолку, по полосе света, пробившейся сквозь дым. — Теперь… — Поттер усмехнулся устало, но в глазах впервые мелькнула тёплая искра. — Теперь просто жизнь. Она кивнула, будто это и был самый верный ответ. И, не отпуская его руки, тихо сказала: — Тогда начнём с этого. Они опустились рядом у разрушенной стены. Несколько мгновений просто слушали, как где-то за окнами оседает пепел. Гермиона всё ещё держала его за руку, и Гарри вдруг понял, что не хочет отпускать. Не потому что боится упасть. А потому что всю ночь, весь год, может быть, гораздо дольше, шёл именно к этому простому теплу. — Когда Рон ушёл, — сказал он наконец, — я думал, что это конец. Не просто ссора. Всё рухнуло, словно треснуло что-то, что держало нас вместе. Я злился на него. На себя. Даже на тебя — потому что ты осталась. Ты держала нас, а я не знал, как это выдержать. Он усмехнулся, не глядя на неё. — Но потом, когда остались только мы, стало странно спокойно. Тяжело, но по-настоящему. Без лишних слов, без громких планов. Только костёр, холод и ты рядом. Иногда я просыпался среди ночи и ловил себя на том, что просто слушаю, как ты дышишь. Это помогало не сойти с ума. Гарри перевёл взгляд в сторону, будто боялся встретить её глаза. — А потом Омут памяти. Когда я увидел всё. Снейпа, мою мать, как он любил её… — в голосе прозвучала боль. — Я тогда понял, что всё, что он делал, было ради неё. Ради того, что не смог отпустить. И мне стало страшно, потому что я вдруг понял: любовь может держать человека живым, но может и превратить всю жизнь в долг перед мёртвой. Гермиона не перебивала. — Потом я узнал, кто я есть на самом деле. Крестраж. Часть его. И стало ясно: выхода нет. Я должен умереть, чтобы он мог умереть тоже. Он перевёл дыхание. — Никогда не думал, что можно одновременно хотеть и бояться встречи с вами. Хотел увидеть тебя. Рона. Всех. Но не мог. Потому что если бы увидел — не ушёл бы. Он опустил взгляд. — А потом тот поцелуй. — Гарри произнёс это почти шёпотом, не обвиняя. — Не знаю, почему так резануло. Наверное, просто я привык, что мы трое. А в тот момент понял: всё уже иначе. И всё-таки был рад, что вы нашли хоть немного тепла, пока вокруг рушился мир. Гермиона сжала его пальцы. — Это не было тем, что ты подумал. — А что я подумал? — Что я выбрала. Он молчал. — Я не выбирала, Гарри. Не тогда. Рон поцеловал меня, потому что боялся. Я не оттолкнула, потому что тоже боялась. Это не делает его плохим. И меня не делает честной. — Гермиона… — Нет, дай сказать. Я слишком долго пыталась быть правильной. Для всех. Для Рона, для тебя, для самой себя. Думала, если буду достаточно разумной, чувства тоже выстроятся по порядку. Но они не выстроились. Она смотрела на их сцепленные руки. — Я влюблялась в тебя медленно. Год за годом. Может быть, с третьего курса. Может быть, раньше, когда ещё не понимала, что это. Не в героя. Не в Мальчика-который-выжил. В тебя. В упрямого, невозможного, вечно бросающегося спасать всех подряд Гарри, который молчит, когда ему больно, и всё равно замечает, если другим холодно. Гарри закрыл глаза. Её слова отзывались в груди тихим, горячим эхом. — Рон хороший, — продолжила она. — Он родной. Он часть нас. Но всё время будто мимо. А ты… ты всегда был в сердце. Даже когда далеко. Особенно когда далеко. Он повернулся к ней. Впервые за весь день, за весь год, может быть, за всю жизнь, ему не нужно было угадывать. Она сказала вслух то, что он боялся даже подумать. — Когда я пошёл в лес, — сказал Гарри тихо, — думал только об одном: пусть всё это будет не зря. Пусть хотя бы один из вас выживет. Я не чувствовал страха. Только сожаление. Что не успел сказать всё, что должен был. Что думал, будто времени ещё много. Что не понял раньше, как много ты значишь. Он закрыл глаза, будто снова видел тот путь: мрак, ветер, шорох листвы. — Когда поднял Воскрешающий камень и они пришли — мама, отец, Сириус, Люпин… Я понял, что не один. Но хотел, чтобы рядом была и ты. Потому что больше всего на свете хотелось, чтобы ты знала: я не ухожу из-за страха. Я ухожу, потому что верю, что всё будет хорошо. Что ты справишься. — Я бы не справилась, — прошептала она. — Справилась бы. — Не без тебя. Он посмотрел на неё. В груди что-то дрогнуло, тихо и болезненно. — Я думал, что умру с твоим именем в голове. Пауза растянулась, будто сама тишина затаила дыхание. Гермиона смотрела на него — глаза блестели, но слёз почти не осталось. Только бесконечная, чистая нежность, от которой было страшнее, чем от любой тьмы. Она наклонилась чуть ближе, и голос прозвучал тихо, но твёрдо: — А я думала, что умру, когда увидела тебя на руках у Хагрида. Всё исчезло. Люди, крики, битва. Осталось только одно: что я больше никогда не смогу тебе ничего сказать. Она протянула руку и осторожно коснулась его щеки. — Ты заслужил покой. Но остался. Ради всех. Ради меня. Гарри накрыл её пальцы своей ладонью. — Ради тебя, — тихо ответил он. И в этот момент за дверью послышался лёгкий звук — кто-то отступил в тень. В коридоре мелькнула рыжая прядь и тихий шорох обуви. Невилл с Полумной замерли у поворота, за ними — Джинни и Рон, стоящие в немом оцепенении. Никто не произнёс ни слова. Только ветер, проскользнув через разбитое окно, колыхнул обрывок занавеси и унёс признание прочь — в светлеющее утро над Хогвартсом. Пепел оседал медленно, будто снег. В руинах становилось светлее: рассвет осторожно пробирался сквозь трещины в стенах, скользил по камням, по следам битвы, по лицам тех, кто остался. Невилл стоял у пролома, не двигаясь. Рядом — Полумна, с мягкой, почти печальной улыбкой. Она посмотрела на него, потом на дверь, за которой только что стихли голоса. — Они заслужили это, — сказала тихо. — Оба. Долгопупс кивнул. Он ничего не ответил, только положил руку ей на плечо. Невилл выглядел так, словно за одну ночь прожил несколько жизней: ученик, изгой, командир, человек, убивший последнюю змею. И всё же в его взгляде сейчас была не зависть и не смущение, а тихая радость за друзей, которым война оставила хотя бы это. Дальше, у поворота, Рон стоял ссутулившись, словно вдруг стал старше на годы. Джинни — бледная, но с гордо поднятой головой. Она первой отвела взгляд. — Пойдём, — прошептала она. — Им нужно быть вдвоём. Рон не двинулся. — Я должен был понять раньше. — Все должны были, — тихо ответила сестра. — Я её поцеловал. — Перед битвой люди делают много глупого. Он горько усмехнулся. — Это ты меня утешаешь? — Нет. Просто говорю правду. Рон посмотрел на дверь. Там, за камнем и тишиной, находились Гарри и Гермиона — два человека, которых он любил по-разному и которых, кажется, всё это время боялся потерять именно друг другу. Внутри поднялась боль, но не такая острая, как ожидалось. Скорее усталое признание: он знал. Где-то глубоко всегда знал. Ещё в лесу, когда ушёл. Ещё когда вернулся и увидел, как они научились молчать рядом. Ещё когда Гермиона смотрела на Гарри после Малфой-мэнора. Просто проще было не замечать. — Я не хочу их ненавидеть, — сказал он. Джинни посмотрела на брата мягче. — И не будешь. Только дай себе время. — А ты? Она перевела взгляд на рассвет. — Я любила его. Может, часть меня ещё любит. Но не так, чтобы удерживать. Не теперь. Рон кивнул. Ему нечего было добавить. Они пошли по коридору, не оборачиваясь. Джинни шла чуть впереди, и солнце, падавшее из разбитых окон, ложилось на её волосы — рыжее пламя, последнее напоминание о вчерашнем огне. Внутри, за проломом стены, было тихо. Гарри всё ещё держал Гермиону за руку. В их взглядах не было громких обещаний, только усталость, тепло и осознание того, что всё действительно закончилось. Где-то наверху прозвенел колокол — отголосок мира, возвращающегося к жизни. Может быть, его качнул ветер. Может быть, магия замка сама решила отметить утро. — Пора идти, — сказала Гермиона едва слышно. — Да. — Гарри улыбнулся устало, но искренне. — Только больше не туда, где война. Они поднялись. Солнечный луч пробился через прореху в стене и лёг на их плечи. Поттер помог ей спуститься по обломкам, и на мгновение показалось, что всё вокруг стало другим — светлее, спокойнее, хотя руины никуда не исчезли. Внизу у входа стояли люди: Хагрид, Макгонагалл, Кингсли, ученики. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто смотрел в небо. Никто не заметил сразу, как они вышли из тени. — Знаешь, — тихо сказала Гермиона, — я думала, когда всё закончится, станет легко. А теперь просто пусто. — Это не пустота, — ответил Гарри. — Это начало. Мы просто забыли, как жить без войны. Она кивнула, глядя на солнце, которое медленно поднималось над разрушенным замком. Макгонагалл заметила их первой. В её взгляде мелькнуло слишком многое: облегчение, усталость, скорбь, понимание. Она ничего не сказала. Только едва заметно кивнула — не директор ученику, не профессор герою, а человек человеку. Кингсли рядом говорил с группой авроров, уже прибывших через восстановленный проход; его глубокий голос звучал спокойно, но твёрдо. — Пленных отдельно. Раненых — в северное крыло. Никто не трогает учеников без разрешения профессора Макгонагалл. Сегодня Министерство слушает школу, а не наоборот. Гарри услышал это и почти улыбнулся. Мир действительно начинал меняться, хотя пока этот новый порядок стоял среди руин, бинтов и пепла. Хагрид увидел его и снова всхлипнул. — Гарри! — Хагрид, я жив, — успел сказать Поттер, прежде чем великан едва не сломал ему позвоночник объятием. — Не смей больше умирать у меня на руках! — Я постараюсь. — Все вы так говорите! Гермиона рядом впервые за утро тихо рассмеялась. Смех был слабым, почти неверящим, но настоящим. Гарри повернулся к ней, и в этом коротком звуке вдруг оказалось больше победы, чем в падении Волан-де-Морта. Не потому что тьма исчезла. А потому что после неё кто-то всё ещё мог смеяться. У главного входа стоял Невилл. Меч Гриффиндора уже не сиял так ярко, лезвие было очищено, но руки Долгопупса всё ещё дрожали. Рядом с ним Полумна кормила какого-то перепуганного школьного кота крошками сухаря, будто это было самое естественное дело после конца войны. — Ты убил змею, — сказал Гарри, подходя ближе. Невилл пожал плечами, но лицо покраснело. — Ты попросил. — Я просил, если появится шанс. — Он появился. — Ты спас всех. Долгопупс посмотрел на меч, потом на разрушенный двор. — Не только я. — Нет. Но без тебя всё бы не закончилось. Невилл не ответил. Полумна подняла глаза от кота. — Ему сложно принимать похвалу. Она цепляется за уши. — Это правда, — серьёзно сказал Невилл. Гарри усмехнулся. На секунду они снова стали почти школьниками. Почти — потому что за спиной лежал Большой зал, и детство уже не могло вернуться. Джинни и Рон стояли у лестницы. Когда Гарри и Гермиона подошли ближе, тишина между четверыми стала осторожной. Не враждебной. Просто новой. Рон первым провёл рукой по волосам. — Значит… вы. Гермиона открыла рот, но он поднял ладонь. — Нет, не надо сейчас объяснять. Я не идиот. Ну… не настолько. — Рон, — тихо сказала она. Он посмотрел на неё. Боль в глазах была, но рядом с ней — усталое тепло. — Ты всегда выбирала правду. Даже когда это бесило. Так что… просто не ври мне, ладно? — Не буду. — И ты, — Уизли ткнул пальцем в Гарри. — Если снова решишь умереть, сначала спроси нас. Мы, может, будем против. — Кажется, я уже обещал Гермионе. — Обещай всем. Я хочу письменную копию. Гарри улыбнулся — слабо, но честно. — Договорились. Джинни стояла рядом, глядя на них. Потом шагнула вперёд и обняла Гарри. Коротко, крепко, без попытки удержать. — Спасибо, что вернулся, — сказала она. — Спасибо, что осталась. Она отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Я осталась не ради тебя одного. — Знаю. — Хорошо. В этом «хорошо» было всё: прощание с детской мечтой, уважение к настоящему и разрешение идти дальше. Гарри кивнул. Гермиона тихо взяла его за руку снова. Никто не отвёл взгляда. Никто не сделал вид, будто не заметил. Ветер тронул их волосы, пахнул гарью, пылью и чем-то ещё — свежим, новым. Солнце поднималось выше над разрушенным Хогвартсом, и свет ложился на обугленные стены так бережно, будто пытался не причинить им боли. — Домой? — спросил Гарри. Гермиона посмотрела на замок, на людей, на дорогу, ведущую вниз к озеру, где в воде отражалось первое утро без Волан-де-Морта. — Домой, — сказала она. И они пошли — мимо стен, переживших бой, мимо остатков сражения, мимо тех, кто плакал и тех, кто уже начинал помогать другим. Навстречу свету, который больше не принадлежал войне. Впереди был день. Первый из тех, что придётся прожить самим.