the most beautiful

Феликс стоял у раковины, спина сгорблена, пальцы сжимаются вокруг кружки с остывшим чаем. Молча слушал, как позади, за обеденным столом, говорила мать Хёнджина. Голос спокойный, почти ласковый, но каждое слово резало, будто наждак по живому: — ...ты же омега, Ли. Ты должен следить за собой. Ну правда, посмотри — ты раньше был изящный, а сейчас… живот, растяжки. Не обижайся, но я просто волнуюсь за сына. Ты сам подумай — вдруг он начнёт смотреть на других? Феликс опустил голову. Он и не собирался спорить. Ни слова не сказал, только кивнул еле заметно. И потянулся рукой к бедру — туда, где кожа зудела, где тянуло и кололо от внутреннего напряжения. Пальцы начали механично чесать, снова и снова, пока кожа не покраснела. А потом пошла кровь. — Ты ведь хочешь быть хорошим мужем, да? — продолжала женщина. — Тогда начни с тела. Молодость не вечна, а альфы, они такие… Шаги. Феликс вздрогнул, когда услышал, как скрипнул пол. В дверях кухни стоял Хёнджин. Тихо. Без слов. Его глаза были тёмные, как ночь перед бурей. — Мама, — ровно, без эмоций. — Встань и уйди из моего дома. — Что? — Сейчас же. Женщина замерла, а потом поднялась, удивлённо фыркнув: — Я просто хотела, чтобы ты не оказался с толстым… — Вон, — тихо, но угрожающе. — Или я сделаю это сам. Когда за ней закрылась дверь, Хёнджин медленно подошёл к Феликсу. Увидел кровь на его коже, увидел, как тот дрожит, не поднимая глаз. — Бэйби, — голос у него сел, треснул. — Кто тебе сказал, что ты некрасивый? Феликс хотел ответить, но вместо слов — всхлип. Едва слышный, захлебнувшийся, будто кто-то выдрал голос прямо из груди. Губы задрожали, он резко отвернулся, поднёс ладони к лицу и закрыл его, спрятавшись за пальцами. Плечи затряслись, и вместе с дыханием вырвался хрип — уже не сдерживаемый, болезненный. Он мотал головой, будто отрицал всё, что слышал — и от матери Хёнджина, и от самого себя. Будто хотел стереть себя, исчезнуть. — Нет… я… — выдох — неровный, рваный, — я больше не красивый… я жирный… мерзкий… и ты тоже это видишь. Он стоял, сжавшись, такой маленький, такой хрупкий, несмотря на то, что выносил жизнь. Он трясся от отчаяния, и Хёнджину казалось, что с каждым всхлипом в его груди что-то ломается, что-то нестерпимо ноет, как будто именно его поцарапали до крови — не кожу, а сердце. Он шагнул ближе. Опустился на колени. Не быстро, не резко — медленно, бережно. Так, как будто боялся распугать. Обнял Феликса за талию, уткнулся лицом в его мягкий, чуть выступающий живот. Прильнул к нему, как к святому месту, к алтарю, где зародилась их семья. — Ты родил нашего ребёнка, — прошептал он, глухо, в кожу. — Ты выжил. Ты стал домом. Моим домом, — голос дрогнул, — самым красивым, самым родным. Он провёл ладонью по бокам Феликса, по нежной, чуть прохладной коже, по растяжкам — тонким, серебристым, будто полоскам света. Хёнджин не морщился, не отводил глаз, наоборот — пальцы замирали на каждом изгибе, как на драгоценной карте, по которой он знал дорогу к любви. — Я смотрю на тебя, и… — он запнулся, сглотнул, — ты стал только красивее. Аппетитнее. Сильнее. Я не могу на тебя насмотреться. Всё, что в тебе есть, всё, что изменилось — я люблю это так же, как любил тебя до. Даже больше. Потому что теперь ты стал больше. Глубже. Ты дал мне семью. Феликс всё ещё прятался за руками, но всхлипы стали тише. Тело дрожало, но уже не от стыда — от чувств. От того, что в нём что-то медленно оттаивало, словно лёд внутри грудной клетки начинал таять под горячим дыханием альфы. Хёнджин медленно поднялся с колен, не выпуская омегу из объятий. Его ладони поднялись к лицу Феликса — аккуратно, будто трогал стеклянную фигурку, которую боялся разбить. Он разжал пальцы, убрал руки Феликса с лица. Не резко — терпеливо. Терпеливо, как всегда с ним. — Смотри на меня, — прошептал. И начал целовать. Сначала в лоб — горячо, долго, почти с мольбой. Потом в мокрую щёку, туда, где слёзы ещё не успели остыть. Потом в другую. Ласково. Слишком нежно, чтобы омега мог снова спрятаться. В уголки глаз — бережно, будто забирая всю боль себе. И наконец — в губы. Мягко, но с настойчивостью, с которой говорят «я здесь, и останусь, что бы ни было». Феликс вздрогнул, когда сильные руки подхватили его под колени и под спину, легко приподняли в воздух. Он в панике замотал головой, инстинктивно начал вырываться, цепляясь за воздух: — Нет, Хёнджин, я тяжёлый, ты... — Не смей, — буркнул тот и прижал его крепче, а потом... лёгкий, но чёткий шлепок по попе. — Не рыпайся, любимый. Ты — мой груз счастья. Феликс, ошеломлённый, замер. Не знал, куда деть руки, куда спрятаться теперь. Всё его естество хотело провалиться, но Хёнджин держал его так уверенно, так спокойно, будто это было самое естественное на свете — носить его в объятиях. Он вошёл в спальню. Свет был приглушён, в углу стояла люлька. Хёнджин аккуратно опустил Феликса на постель, не отрывая от него взгляда. Потом, тяжело выдохнув, кивнул в сторону люльки: — Посмотри. Феликс медленно повернул голову. Там, в полумраке, в своей люльке, спал их ребёнок. Их крошечный омежка. Грудка чуть вздымалась, реснички дрожали во сне. — Ты выносил его девять месяцев. Ты родил. Ты почти не дышал от боли. Потом — зашивание. Швы. Лихорадка. А потом бессонные ночи, трясущиеся руки, молоко, слёзы, крики. Он обошёл кровать и встал перед ним. Феликс снова повернул голову, на него. И Хёнджин смотрел с такой силой, что омеге стало страшно — не от гнева, а от того, как много в этом взгляде было любви. — Так почему, — выдохнул альфа, — почему я должен считать тебя отвратительным? Феликс сглотнул. Ему нечего было ответить. Хёнджин не стал ждать ответа. Он лишь мягко кивнул — как будто сам себе — и развернулся к тумбочке. Открыл ящик, достал пузырёк с перекисью и упаковку ваты. Движения были привычные, спокойные, но в них не было ни капли безразличия — только полная концентрация. Он сел на пол, прямо напротив Феликса, и легонько коснулся его ноги. — Дай мне, — попросил тихо. Феликс чуть дёрнулся, инстинктивно поджал ногу, но под взглядом альфы всё же вытянул её вперёд. Не глядя, уставившись в стену. Он стыдился — не боли, а того, что довёл себя до этого. Хёнджин промокнул вату в перекиси и аккуратно прижал к расчесанному участку кожи. Феликс вздрогнул — зашипело, как всегда, но альфа тут же другой рукой обнял лодыжку, стабильно и тепло, будто хотел сказать: я здесь, не бойся. — Я думал… — начал он негромко, не отрываясь от своей заботы, — может, я отвезу нашего малыша к твоим родителям. На ночь. Просто одну. Пусть побудет с ними. — Зачем? — голос Феликса дрожал. — Зачем ему туда? Я сам могу… — Нет, — перебил Хёнджин мягко, но уверенно, целуя его в губы. Медленно, с усилием, будто вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать. — Я отвезу его сам. А ты… отдохни. Просто побудь. Сегодня — вечер для нас. Ты и я. Только мы. Феликс растерянно кивнул. И прежде чем снова погрузиться в сомнения, Хёнджин подался вперёд, коснулся его лба своим. — Позвони родителям. Скажи, что малыш приедет с ночёвкой. А я пока соберу его сумку, — голос был спокойный, тёплый. Такой буднично-домашний, что Феликс вдруг почувствовал, как отступает тревога. Хёнджин тихо встал, прошёл в детскую, начал складывать всё необходимое — бутылочку, плед, запасные подгузники, мягкую игрушку, без которых малыш не засыпал. Делал всё привычно, но руки у него дрожали. Он чувствовал, как в груди ноет — от злости, от боли, от того, сколько страданий омега пережил в одиночку. Позже, на пороге родительского дома Феликса, Хёнджин крепко прижимал к груди завернутого в одеяло малыша. Дверь открыл отец Феликса. Рядом — его жена, в глазах тревога и ожидание. Малыш сопел, сонный, не открывая глаз. — Добрый вечер, — тихо сказал Хёнджин, осторожно передавая ребёнка. — Он побудет у вас. Всего на одну ночь. Феликс… он очень устал. Мужчина принял внука с бережностью, свойственной только тем, кто знает цену жизни. Но в следующую секунду его глаза стали внимательными, прицельными — он провёл Хёнджина взглядом сверху вниз. Замечая, как плечи альфы чуть опущены. Как он сжимает пальцы в кулаки. — Пойдём, выйдем ненадолго, — предложил он, негромко, почти шёпотом. Они вышли на веранду. Свежий воздух, шорох листьев. Тишина, как в ожидании разговора, который нельзя не произнести. — С ним всё в порядке? — спросил тесть, глядя вдаль. — Он почти не говорил по телефону. А когда молчит — значит, ему совсем тяжело. Хёнджин сжал губы. Хотел отмахнуться, сказать что-то легкое, но не смог. Не с этим человеком. Не сейчас. — Можно я… просто спрошу? — голос альфы был ровным, почти бесцветным. — Когда ваша жена родила вам сына… у неё были мысли, что с ней что-то не так? Что она больше не такая… как была? Тесть долго молчал. Глаза его смотрели в темнеющее небо, в прошлое. — Были, — наконец сказал он. — Много. Она думала, что стала чужой. Не той, в которую я влюбился. Носила рубашки до колен, пряталась от зеркал. Говорила, что теперь не женщина, а просто... оболочка. И что я найду себе другую, пока она пелёнки стирает. Он криво усмехнулся — с грустью, с любовью, с болью узнавания. — А я не умел говорить. Не знал, как ей объяснить, что я любил её — не за грудь, не за талию. А за то, как она смеялась, когда у неё текли слёзы. За то, как пахли её руки, когда она держала нашего сына. И за то, что она выжила. Ради нас. Он посмотрел на Хёнджина пристально. — Это случается со многими. Они ранят себя, потому что уверены, что уже не важны. Что больше не нужны. А мы… — он развёл руками, — наша работа — быть рядом. Не отворачиваться. Не стыдиться их боли. Держать за руку, даже если они с этой рукой не хотят больше жить. Он подошёл ближе. Положил ладонь на плечо Хёнджина — твёрдую, отцовскую, но не как чужой, а как человек, который доверяет тебе самое дорогое, что у него есть. — Спасибо, что ты рядом с ним. Что не сбежал. Не предал. Просто… будь рядом. Ещё. Даже если он будет молчать. Особенно — если молчит. Когда он завёл машину и выехал с улицы, на секунду подумал — просто включить музыку. Ради тишины. Но палец дрогнул и вместо плейлиста он нажал «вызов» — «мама». Пальцы на руле сжались, челюсть застыла. — Хёнджин? — голос в трубке был тихим, осторожным. Он сразу начал с главного: — Зачем ты это сделала? Пауза. — Что сделала? — Не притворяйся. Ты прекрасно знаешь. Ты приходила, говорила с ним. Зачем? Кто тебя просил? — Я… Я просто… Он такой хрупкий был. Такой бледный. Я подумала, может… он не осознаёт, как выглядит. Что со стороны видно — живот, растяжки… Я хотела, чтобы он понял: это нормально. Что омеги после родов меняются… я ведь только хотела помочь… — Нормально?! — сорвался он. Резко, резко. — Он теперь даже в зеркало на себя смотреть не может! Он думает, что я его не хочу! Что он урод! А ты стояла в его доме и говорила ему, что он не должен обижаться, что теперь он такой. Как будто это проклятие, мать твою! Тишина. — Скажи мне, — прошипел он, пальцы сжались на руле, — скажи, что это был первый раз. Что ты впервые сказала ему такое. Но в ответ — ничего. Ни дыхания, ни всхлипа. Только мёртвая, глухая тишина. Он выдохнул сквозь зубы. В машине стало тесно, жарко. Сквозь бешеное сердцебиение вырвался сдавленный хрип: — Сука… И больше он не сдерживался. Маты срывались с губ, как рвущийся пар, злой, обжигающий, пока он не прокричал последнее: — Чтобы я больше не видел тебя в своём доме. И к нему — даже близко не подходи. Пока голову свою не вылечишь. Он сбросил вызов, как будто горячую линию, и долго сидел в машине, уставившись в руль. Сердце колотилось в груди, но дыхание наконец стало ровнее. Дом встретил его тишиной. Не звенящей — тёплой, впитывающей. В прихожей пахло чем-то домашним: ванилью, остатками стирального порошка, лёгким следом феромонов — выветрившихся, но до боли родных. Хёнджин медленно разулся, скинул куртку, прошёл вглубь квартиры. Всё было на своих местах. Но воздух — как будто затаил дыхание. Свет в спальне был приглушён: ночник у кровати отбрасывал мягкое золотое пятно. Он остановился в дверях. Феликс лежал, повернувшись к нему спиной, весь как будто сжавшийся внутрь. Ноги подтянуты к животу, плечи дрожат. Одной рукой он медленно гладил себя по голове — как будто пытался успокоиться, укачать самого себя. Иногда тихо всхлипывал, почти беззвучно. У Хёнджина сжалось горло. Он подошёл без слов, опустился на кровать сзади и осторожно обнял омегу, прижал к себе. Тот вздрогнул, но не оттолкнул — лишь дыхание сбилось, а пальцы ещё крепче сжали край подушки. — Всё хорошо, — прошептал Хёнджин, касаясь губами его виска. — Всё хорошо. Я рядом. Феликс сделал медленный вдох. Потом ещё один. И выдох — срывающийся, болезненный, как будто из глубины. — Я боюсь, — сказал он почти неслышно. — Что если ты передумаешь. Что если однажды посмотришь — и… решишь, что я действительно стал хуже. Что я уже не… Хёнджин резко сел, взял его за подбородок, мягко, но уверенно повернул к себе. — Слушай меня, — голос его дрогнул, но остался твёрдым. — Ты не хуже. Ты — сильнее. Красивее. Глубже. Я смотрю на тебя — и мне дышать нечем от любви. Ты был моим миром. А теперь — ты стал домом. Для нас обоих. И для него. Он провёл рукой по щеке Феликса, по шее, коснулся шрама, оставшегося после швов. Не отвращаясь. Напротив — с благоговением. — Это не уродство. Это доказательство. Ты выжил. Ты дал жизнь. И я хочу целовать каждый след, который остался на тебе после этого. Феликс закрыл глаза. Несколько слёз выкатились по щекам. Он не сдерживал их. Хёнджин лёг рядом, прижавшись спиной к стене, и потянул омегу на себя, укладывая голову на своё плечо. Накрыл их пледом. — Сегодня мы просто будем лежать. Никаких ролей. Никаких разговоров, если не хочешь. Только ты. Я. И то, что между нами. Феликс не ответил. Только пальцы тихо коснулись руки альфы. Сжали. Неуверенно. Но крепко. Они так и лежали — долго. В тишине, нарушаемой лишь дыханием и редкими звуками с улицы. Феликс постепенно расслаблялся. Тело больше не дрожало. Щёки всё ещё были влажными, но глаза стали спокойнее. Хёнджин чувствовал это каждой клеткой — как омега медленно возвращается из мрака тревоги обратно. Как пульс под пальцами становится ровнее. Как плечи, наконец, перестают быть зажатыми. Он подтянул плед выше, накрывая Феликса до подбородка, и сам укутался. Потом медленно начал ладонью гладить его руку — вверх-вниз, нежно, почти гипнотически. Касался плеча, затем провёл пальцами по щеке, по линии подбородка. — Тепло? — шепнул он. Феликс едва заметно кивнул. Нос уткнулся в его шею. — Ещё не отпускает, — честно сказал он спустя минуту. — В голове… шумно. — Я рядом, — напомнил Хёнджин. — Просто дыши со мной. Он начал дышать глубже, намеренно — вдох, выдох. Феликс медленно подстроился под ритм. Несколько вдохов — и в теле появилось приятное томление, как от ванны или объятий. Альфа аккуратно обхватил его за бедро, подтянул ближе, чтобы не осталось ни капли расстояния. Губы касались всего — медленно, терпеливо, будто переписывали каждую боль нежностью. Сначала — лба. Потом — глаз, ресниц, будто стирал следы недавних слёз. Щёк. Виска. И, наконец, губ. Коротко, несмело, как просьба остаться. Потом — макушки, задерживаясь там чуть дольше, дыхание тёплым облаком ласкало кожу. Руки не останавливались. Плавно скользили по бокам, по рёбрам, по линии талии. Остановились на бёдрах, обвили, сжали мягко. Хёнджин прижимал его ближе — к себе, к сердцу. Будто хотел вдавить в себя, растворить эту хрупкость в своей крепости. Он осторожно взял Феликсову ногу, подтянул, уложил на себя. Та заскользила по бедру, осталась там, дрожа. Альфа продолжал гладить — колено, голень, внутреннюю сторону бедра. Не как альфа — как человек, который обожает. Феликс подался ближе. Сжал пальцами футболку на спине Хёнджина, будто боялся, что тот исчезнет. Уткнулся лицом в его шею, глубоко вдохнул — и выдохнул, как будто наконец разрешил себе быть слабым. Тело расслабилось. — Я здесь, — прошептал Хёнджин, поглаживая его спину. — И буду. Всегда. Феликс промолчал. Только прижался крепче. Под тихое дыхание и мерное биение сердца Феликса начало клонить ко сну. Его пальцы всё ещё сжимали футболку Хёнджина, но уже слабее, без напряжения — просто чтобы чувствовать рядом, просто чтобы не отпускать. Альфа поглаживал его спину — раз за разом, ровно, спокойно, будто укачивал. И сам почти не дышал, боясь нарушить хрупкий покой. Он чувствовал, как постепенно омега тяжелеет в объятиях, как дышит всё ровнее и глубже. Губы Хёнджина скользнули к уху: — Ты самый красивый. Самый любимый. Мой. Феликс не ответил. Но щека его дернулась в улыбке — крошечной, сонной. Они уснули так. Слитыми телами, сердцами, дыханием. Без слов. Без страхов. Под покровом ночи, которая наконец, впервые за долгое время, была просто тёплой. И безопасной.