«Я всех выгоню — и накормлю тебя. Обещаю». Обряд должен был быть правильным. Завтра они должны были стать мужем и мужем — официально, перед кланом, перед всеми. Но тело Феликса всё ещё дрожит после ночи. Голову тянет вниз, шея затекла, чужой член всё ещё внутри, а по комнате ходят альфы, обсуждая «сроки венчания».

Они долго закрывали глаза на правду, пряча за упрямством дрожь сердца. Но когда их метки засияли в темноте, ускользать стало невозможно. Эта ночь стала началом — не просто сближением тел, а тихим признанием душ в том, что они искали друг друга всю жизнь.

Иногда эта мысль накрывала резко — зачем Хёнджину такой омега? Не идеальный. Не удобный. Не тот, на которого оборачиваются. Тихий, привыкший занимать меньше места, чем может. Сначала думает о других — и только потом о себе. Без громкого имени. Без опоры за спиной. И с жизнью, которая пошла совсем не так, как он когда-то представлял.

Хёнджин пах упрямством. Но ещё — сандалом. Тёплым, глубоким, чуть пряным. Запах, который цеплялся за сознание, заставляя напряжённые плечи постепенно расслабляться. Феликс медленно вдохнул, впитывая знакомый аромат, и на миг вся тяжесть последних месяцев будто отступила. Он расслабился, и Хёнджин, почувствовав это, тоже ослабил хват. А вот зря. — Ай! — Тебе с длинными больше шло. Сейчас ты как яйцо.

— Ты выносил его девять месяцев. Ты родил. Ты почти не дышал от боли. Потом — зашивание. Швы. Лихорадка. А потом бессонные ночи, трясущиеся руки, молоко, слёзы, крики. Он обошёл кровать и встал перед ним. Феликс снова повернул голову, на него. И Хёнджин смотрел с такой силой, что омеге стало страшно — не от гнева, а от того, как много в этом взгляде было любви. — Так почему, — выдохнул альфа, — почему я должен считать тебя отвратительным?