руль, два мальчика и четыре колеса.

      Федя резко выкручивает руль — машина соскакивает на гравий, из-за чего поднимается пыль и скрежечет под колесами.              — Да блять! — он почти бьет по рулю, видя, как мимо ровно в полосе проносится кислотно-фиолетовая стрела. — Ебаный отличник, — Букер вжимает педаль в пол и срывается из виража прямо за пятном фиолетового, которое маячит прямо перед ним в полосе.              — Ебало завали и едь! — ругается ему в ухо Стед.              — Резонно, — Федя входит в вираж по внутреннему кругу, вжимая Пиро в стенку ограничителя.              Сердце стучит в ушах, когда они выходят из поворота — в воздухе висит резкий запах жженной резины, но это последний круг, так что на замену Букер и не думает уходить — пролетает мимо поворота, пытаясь вырвать каждый метр у Андрея, каждую гребанную секунду, которую умудрился проебать, колесами выйдя на гравий.              — Жми, блять! Жми! — орет ему в ухо Стед, а Букер даже ничего ответить не может — сжимает зубы и жмет, подбирая, что именно скажет другу, когда вылезет из тачки, стянет шлем и пробьется через всех журналистов.              Финишная черта пролетает мгновением — Федя сбрасывает скорость и уходит с трека, впервые со старта поднимая глаза на трибуны. Все они полны народу — кто-то с флагами, кто-то с разрисованными лицами и хлопушками, а кто-то в чересчур дорогом мерче. "Пиздец" — хочется сказать Букеру, когда он смотрит на уже выбирающегося из машины Пиро.              — Пиздец, — выдыхает Букер, нащупывая ручку двери и выбираясь из машины.              — Что такое? — спрашивает Стед, но Федя уже не отвечает — стягивает с себя шлем, подхватывая его и смотря в камеру уже подъехавшего журналиста. Он не оглядывается — знает, что Пиро, возможно обогнавшего его, так же окружили люди с диктофонами, блокнотиками и прочим мусором.              Мир глохнет — рычащие движки затихают, но вместо них приходит бесконечное "что вы думаете о...", "как вы считаете...", "по вашему мнению...". И Федя отвечает заученными и такими же бесконечными "по-моему", "на самом деле" и "не могу об этом говорить". Хочется стянуть с себя комбез со сраными спонсорами, после стянуть ботинки и надеть легкие кроссовки. Смыть с себя резину и пыль, снова превратиться в Федю, любящего машины и агрессивную музыку, из Букера, выжимающего даже из ведра лошадиных сил по максимуму. Хочется обратно в Федю с кривыми зубами и алкоголем вместо крови. А нужно быть Букером. Вот так и метаются.              — Что вы думаете насчет новичка в этом сезоне, Андрея "Пирокинезиса"? —миниатюрная девушка тянет к нему микрофон, а говорит с явным и таким домашним славянским акцентом. Тут сейчас много русских-украинцев-белорусов, но все равно греет сердце, как ни крути.              — Что мы с ним еще погоняем, — отвечает Букер на родном языке, расплываясь в широкой улыбке. — И не таких обгоняли.              В маленьком стамбульском баре, когда опускается ночь, Федя сидит у стойки, попивая какой-то средней мерзкости алкоголь. Район европейский, поэтому бары тут есть, но, к сожалению, найти хорошее место на вечер уже не так просто, как в том же Берлине.              Гул турецкой речи, мешающейся с английскими и, кажется, испанскими разговорами, успокаивает. Букер листает истории в инстаграме — отметки, лайки, репосты сыпятся в шторку уведомлений так, словно он действительно звезда. Ну, наверное, он, конечно, и звезда, но в его глазах маленькая и неубедительная — будто не он должен был сидеть за рулем своей машины.              — Хороший заезд, — рядом приземляется нечто в светлой рубашке поверх футболки и шортах. Букер сутулится, утыкаясь носом в стакан и пытаясь не замечать неожиданного собутыльника. Ебаный отличник. И английский у него покрасивее будет, и бармен, кажется, ему улыбается больше, хотя, казалось бы — турок. Мудак. — Хорошо ты меня дернул в конце. Я в жизни бы не подумал так выходить из крайней правой линии в крайнюю левую на самом финише.              Федя поднимает глаза, отрывая их от виски-колы и переводя на осветленные пряди. — Спасибо, — он выдыхает и пытается расправить плечи — стать повыше и поувереннее. — Я сам не ожидал, что выгорит.              И Андрей улыбается. В смешении разговоров появляется русский питерский говор — нехотя, но Федя болтает с соперником. Сначала формально-отстраненно, а после, очень лениво, перетекает во что-то приемлимо-дружеское. Он не знает, дело в природном очаровании сдержанного Пирокинезиса, из-за которого на него вешаются уже после двух или трех удачных заездов все девушки в радиусе тридцати миль, или же в третьей виски-коле за вечер, но его начинает устраивать все. Устраивать то, что они смеются за баром поздно ночью. Устраивать, что он рассказывает Андрею о детстве. Устраивать, что ночью они идут по узким и уклончатым улицам вдвоем — тепло же.              — Слу-ушай, — тянет Федя, упираясь ладонью в стену ближайшего дома и стараясь не угодить вниз по тротуару. — Ты же после финала свободен? — за темными очками почти не видно, как блестят у Букера глаза.              Андрей кивает. — Только несколько дней на мероприятии в Москве буду, а дальше, если агент не дернет, то буду в Питере.              За темными очками что-то вспыхивает и Федя расплывается в улыбке. — Ну и замечательно. Тогда мне нужно с тебя обещание, что когда ты вернешься в Питер мы с тобой погоняем не для циферок, а как взрослые уличные мальчики. Слабо меня обогнать в уличной гонке?              — Тебя? — Пиро улыбается, приподнимая брови с ярко выраженным "серьезно?" во взгляде. Свет уличного фонаря бликует на брусчатке, когда он делает несколько шагов к Феде и тыкает его пальцем в грудь. — Да я там, где ты ездить учился — преподавал.              Мгновение тишины повисает в воздухе. Пьяный Букер хмурится, пытаясь понять, что вообще за херню щас выдал Андрей. А после видит как тот начинает заливисто смеяться и понимает, что одна пьяная ошибка превратилась в сотню пьяных путаниц.              — Ох, клянусь тебе, отсосешь не по-детски, — фыркает Федя, отцепляясь от стены и устремляясь дальше в сторону своего маленького отеля по запутанным и теплым улицам чужого города.              Следующие недели они почти всегда вместе. Букер не мог представить, что они так сойдутся — утром они на заездах, а вечером в номере очередного города в сетке гонок, смотрят дурацкие фильмы и ролики, говорят на дурацкие темы и поводы. Федя ноет о том, как хочет домой — он не был человеком других стран; даже английский у него был хоть и беглый, но вымученный. Андрей рассуждает над техникой и тем, что можно было улучшить в их тачках. Смотрелись они абсолютно комично — Букер, если был не в шлеме, всегда носил черный найденный в сешках шмот с черными очками разных форм и размеров. Пиро же не стеснялся надеть что-то светлое или яркое — не очень сложное, но очень отличающего его от темного пятна рядом. А еще болид, такой же низкий как у Феди, но пестрый и задизайненный, конечно, сильно отличался от того, какой представлялась гоночная машина для Букера. Он любил тачки красивые, черные и, желательно, говорящие о его нраве. А нрав на дороге был прост — дернуть любой ценой и, желательно, успеть показать фак так, чтобы это точно было заметно. Он не был понторезом, зато был обычным пацаном с района, который просто оказался в правильном месте в нужное время. И это он в себе лелеял как дитя, не позволяя смесь провинциального, агрессивного и грязного вымыть из сердца.              А потом, на афтерпати, когда чемпионство забрал какой-то мудозвон из Сербии, а Андрей и Федя так и остались ниже черты третьего места (на эту тему выпустили минимум пять репортажей на телевизоре, где говорилось, что европейцы все купили, а наши гонщики самые быстрые по факту), они наконец расслабились. Никаких лишних лиц — Пиро болтал с тренером серьезного и не очень торопливого финна, Федя с парнем из Италии, который то и дело перескакивал на свой беглый и ни капли непонятный язык. Букеру было сложно понять, что он говорил про гонку — только то, что он был воодушевлен и рад быть тут, разве что, и можно было перевести.              Остальное, пока там не проскакивало какое-нибудь знакомое слово (в основном это были слова матерные, которые Федя слышал в неплохой итальянской порнухе), слова почти не превращались в подобие смысла.              — Съебем? — спросил Букер, как только смог через толпу поздравляющих и радующихся гонщиков с тренерами пробраться к Андрею. Костюм ему, как казалось, не сильно шел (Андрей с этим бы не согласился), галстук душил, а воротничок был не к лицу. Он был гонщиком, а не конгрессменом.              — Давай, — шепнул ему Пиро и через минуту они уже были в коридоре, в поисках какой-нибудь кладовки — Федя умыкнул бутылку игристого и смело шагал по небольшому балкончику над лестницей, мягко ступая по красной ковровой ленте.              Свободной рукой он расстегивал надоевший ворот. Да, потом влетит. Да, не стоит так поступать. Да, все еще официальное мероприятие. Но он не коренной тут — он не про это. А значит можно и нырнуть в рандомный кабинет, пустить за собой товарища и сразу же запереть дверь, даже не оглядываясь.              — Нормально? — он поставил бутылку на небольшой столик у книжного шкафа. Больше походило на небольшую библиотеку-гостиную, как в старых фильмах про богачей.              — Нормально. — Андрей отпил из бутылки и тоже огляделся. На полках были книги в основном на немецком и английском — различные труды по экономике, политике и праву. Ему эти названия ничего не говорили — видимо слишком узкоспециализированная литература для простого смертного. Он, следуя примеру Феди, расстегнул пиджак и упал в красивое резное кресло. Тот устроился на ковре, вовсе стянув с себя пиджак и закатав рукава своей рубашки, обнажив татуировки.              — Прикинь какого это — быть воротничком в таком кабинете? Это уже не просто офис, а офис высшего класса, — усмехнулся Букер, протянув ладонь за бутылкой и сразу же отпив.              — Планктон-люкс, — Пиро рассматривал лепнину на потолке.              — Оно, — смеялся Федя, наконец-то выглядя спокойно.              Бутылка быстро ушла на них двоих. Вино хорошо давало в голову — у Феди уже начинало подкруживать голову, потому что до этого он неплохо выпил из красивых бокалов в общей гостиной. Оттого он не помнил, как именно они поцеловались в первый раз. И как во второй. И как в третий. Не помнил, как холодные руки забрались к нему под рубашку, выдергивая ее из красивых брюк со стрелками. Не помнил, как сидел на чужих бедрах, пока ладони соперника скользили по его коже. Не помнил и как губы и зубы этого же соперника оставляли следы на его плечах и ключицах. Помнил зато, как счастлив был от того, что побрил щеки перед мероприятием. Как хотелось под чужую кожу залезть да клубком там змеиным свернуться. Лишь бы быть рядом, лишь бы согреть своим пылким нравом да острым языком.              Что-то внутри отвратительно верещало. Напоминало, что он не педик, что это не для него. Верещало, билось и стучало по стенкам, да только услышано так и не было — Федя кусался и жался ближе; жмурился от касаний и слов. Мог бы раствориться в чужих руках песком в соленой воде — сделал бы не думая.              И все кончилось. Дальше они так и не зашли — видимо, внутри Андрея что-то так же отвратительно верещало, потому что в какой-то момент, вместо того, чтобы пролезть за пояс изрядно помятых и идеально пошитых Фединых брюк, он просто обнял его, забираясь под выдернутую рубашку руками, и закрыл глаза. Букер даже опешил. Думал сломать ему челюсть за такие выпады — попытаться переубедить, уломать, заставить зайти дальше. Но не сделал. Вздрогнул в чужих руках и обнял за голову, поглаживая по осветленной макушке. Проклял бога тысячи раз, подумал о смерти и не выпустил из этого спутанного прикосновения, пока Пиро не попытался выпутаться сам. И не хотелось выпускать — как мышонка из змеиных колец. Сжать до хруста, чтобы показать все свое чувство.              Светлоглазое чудовище какое-то время еще молчало. Потом Стед написал свое «тебя где блять черти носят???» и пришлось приводить себя в порядок, чтобы снова выглядеть больше презентабельно, чем разметано. Молча по тому же коридору — пряча следы и печаль за воротниками.              — Мы же все еще друзья?              Феде только улыбнуться и удается. — Конечно мы еще друзья, Андрюх. Как иначе.              Он выжимает еще тысячу оборотов. Сильнее, быстрее, жестче. Нагоняет фиолетово-зеленую стрелу. Проносится мимо. Даже не смотрит, но видит в зеркале заднего вида, что Пиро следит за ним — пытается поймать взгляд. Он не поддается. Еще тысяча — полкруга до питстопа и он снова первый.              — Так держать! — Стед в наушнике явно доволен. — Давай, еще немного, замена резины и последняя пятерка.              Федя видит, как в вираже Андрей пытается срезать, чтобы нагнать утраченные метры. Федя знает, что едет оптимальной траекторией — с афтерпати и в новом сезоне он действительно начал вкладываться в расчеты. Его этому научил хорошо знающий физику Пиро — Букер использовал оружие против учителя.              На питстопе он перестает думать — стоит увидеть отмашку, как он срывается с места, вырывая последние круги, в которых он зарабатывает свое безвкусное и безрадостное золото.              Он первый. Надо оторваться. Он первый. Эта победа ему нужна. Он первый. Они больше не друзья.              И ничего больше, когда его и фиолетово-зеленую стрелу разделяет финишная черта.