Маленькое зеркало

«На вид мальчику было пятнадцать-шестнадцать лет, на припудренном лице выделялись чёрные, подведённые тушью, брови. Его можно было назвать привлекательным, даже красивым»

«Государыня вздохнула:

— Какому учителю под силу его вразумить? Он всегда слушался лишь тебя одного… советник под страхом смерти не желает принимать его в ученики.»

«Советник… заключил:

— Уродство невообразимое. За эти годы я не видел более ужасного почерка… »

Благословение небожителей

Мосян Тунсю

В высоком учебном зале дворца, где тонкий аромат рисовой бумаги и свежих чернил смешивался с запахом цветущей сливы из приоткрытого окна, стояла тягучая послеобеденная тишина. Солнце сквозило сквозь ажурные решётки окон, роняя на пол замысловатые тени, точно узоры на старинных свитках. Несколько юных наследников знатных родов сидели на подушках у низких резных столиков красного дерева, низко опустив головы и сосредоточенно выводили кистями иероглифы: «На дне терпения оседает золото». Лишь один юноша не склонил головы к пергаменту. Князь Сяоцзин. Ци Жун. На нём было лёгкое ханьфу цвета поблекшей лазури, струившееся складками, точно лепестки цветка; широкий пояс с серебряной вышивкой, который, видно от постоянной суеты своего хозяина, сполз набок. Волосы, с утра собранные служанками в аккуратную косу, и украшенные нефритовой заколкой с золотой инкрустацией, растрепались по той же причине. Лицо его — юное, почти женственно-прекрасное — было напудрено рисовой пудрой до белизны, словно фарфор. Тонкие, выразительные брови были искусно подведены тушью, отчего янтарные глаза казались ещё ярче.  Он не писал. Вместо этого небрежно взмахивал кисточкой, роняя тяжёлые капли чернил на пергамент, точно очередные пятна на свою уже печально известную репутацию. Ци Жун шептал насмешки ученикам по обе стороны, тыкал пальчиком с длинным ноготком в их каракули, громко хихикал, притворяясь, что чихает или роняет кисть им на свитки. Некоторые ученики украдкой бросали в его сторону взгляды — с ненавистью, с опаской. Учитель каллиграфии, Мастер Юнь-ши, седовласый, с лицом, исчерченным морщинами, будто древними письменами, терпел из последних сил. Он был известен своим бесконечным спокойствием, и всё же — даже его лоб ко второму часу занятия покрылся капельками пота. Он тяжело выдохнул, откладывая в сторону свою кисть. Много лет он обучал знатных молодых господ, но никто не доставлял ему столько мук, как этот мальчик. — Князь Сяоцзин, — начал он сдержанно, — если бы вы уделяли столько же внимания туши на бумаге, сколько туши на своих бровях, вы бы превзошли в своих успехах всех сидящих здесь, — он выразительно взглянул в лицо юноши, — Пожалуйста, вернитесь к упражнению. Вы мешаете вашим товарищам. В зале воцарилась напряжённая тишина. Несколько учеников со сдавленным смешком опустили головы. Ци Жун резко вскинул взгляд на учителя — стрела попала в цель. — Моим товарищам, — протянул он, прищуривая глаза и явно не собираясь сдаваться, — следовало бы поучиться у меня веселиться! Разве не скучно целыми днями калякать эту чепуху на бумаге? — Он хихикнул и ткнул кистью в плечо соседа, оставив чёрную кляксу на его белоснежных одеждах. — Вот, смотри! Теперь ты — панда! — Ваше превосходительство, — голос учителя задрожал от сдерживаемого раздражения, — вы находитесь в императорском дворце! Хоть вы и весьма усердны в украшении лица, но куда важнее украшать себя благонравным поведением и изящными речами! Не забывайте, что ваша мать... — Не смей говорить о ней! — вскрикнул Ци Жун, резко вскакивая. Его столик перевернулся, тушь растеклась по полу блестящей черной лужицей. — Еще слово о моей матери — и я прикажу вырвать тебе твой поганый язык! Юнь-ши сжал губы, сделал глубокий вдох. — Князь! — голос его дрогнул, стал громче, чем позволял этикет, —  достаточно! Прекратите всем мешать. Я настаиваю! Иначе мне придется рассказать обо всем вашим тетушке и дядюшке… Все ученики замерли, склонив головы, точно желая исчезнуть. Ци Жун застыл на миг — а затем его лицо перекосила злобная, совсем недетская ухмылка. — Ты настаиваешь, мать твою?! — повторил он, делая шаг к учителю. — Ты расскажешь? Старик, ты хоть знаешь, кто я? — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Я племянник Императрицы. Сын её любимой погибшей сестры. А мой брат… — голос его стал пронзительным, на глазах заблестели злые слезы, — мой царственный брат Се Лянь — наследник трона! Сейчас он в монастыре, но скоро вернётся! И я ему расскажу. Всё расскажу, слышишь?! Что ты кричал на меня, что повышал голос! Что унижал меня перед всеми! *** Учитель побледнел. Он устало прикрыл глаза, будто прислушивался не к словам мальчика, а к собственным мыслям. Он конечно знал о том, что этот юный господин, — сын младшей сестры императрицы, женщины, чья судьба была предметом едва слышных придворных шепотков. Ещё совсем юной она сбежала из дворца с простолюдином — гвардейцем, храбрым, но грубым человеком. Маленький Ци Жун до пяти лет рос в нищете, среди ругани и побоев, прежде чем мать вернулась во дворец искать прощения. Однако на этом беды мальчика не закончились. Его матушка скончалась, заслонив собой сестру-императрицу от стрелы во время мятежа, и оставила сына на ее попечение. Императрица же, терзаемая чувством вины и жалостью, окружила племянника излишней мягкостью. Что бы ни натворил мальчик, его прощали, осыпали дарами и ласками. Юный князь ни в чём не знал отказа, на все его вспышки гнева и проказы закрывали глаза, каждый каприз превращался в неоспоримое желание. Слуги шёпотом передавали, что князь Сяоцзин с каждым годом становится всё более неуправляемым, что ни один учитель, что пытался поставить юного господина на место, не продержался во дворце дольше нескольких недель. «Ненормальный», «избалованный», «бешеный» — так говорили о Ци Жуне за спиной. И вот теперь он, старый мастер, оказался лицом к лицу с этой задачей. Учитель не сердился на мальчика и не винил его — разве виноват ребёнок в тяжести своей судьбы? В попустительстве взрослых? И всё же сердце его сжималось: перед ним был юный росток с корнями дикого сорняка; сколько не лей на него воду наставлений — из него не вырастет трепетный цветок — лишь только упрямая, дикая поросль, что живёт наперекор садовнику. Он глубоко вдохнул, поглаживая пальцами край рукава. — Смогу ли я найти путь к его душе? — с грустью подумал старик. — Может быть, я тоже уйду отсюда с пустыми руками. Может быть, и мне придётся сложить кисти и признать поражение. *** Мысли учителя прервал шорох шёлковых туфель по полу и лёгкий аромат благовоний. В зал вошла Императрица. Высокая, величественная, с лицом, на красоту которого уже легла печать зрелости. Увидев сцену, она поспешила к племяннику, ладонью мягко коснувшись его дрожащего плеча. — Что случилось, моя жемчужина?  — Он кричал на меня! — взвизгнул Ци Жун, и из глаз его брызнули слёзы, оставляя дорожки на напудренном лице, — Он унижал меня перед всеми! И… и дурно говорил о моей матери! Императрица подняла глаза на Юнь-ши. Ее взгляд был холоден, как инеем покрытые вершины Западных гор. — Вам следовало быть деликатнее, учитель, — сказала она негромко, но так, что мороз пробежал по коже. — Мой племянник — не простой ученик. Он князь по крови, сирота, воспитанный подле моего сердца. Душа его ранима, чувствительна, как тонкий фарфор, и вы, человек учёный, должны были это понять. Совсем иначе, ласково и мягко, она обратилась к Ци Жуну: — Ступай в свои покои, Жун-ер. Отдохни, успокойся, ты перенервничал. Он шмыгнул носом, вытер ладонью слезы и вскинул голову, бросив на притихших сверстников взгляд, полный скрытого торжества. Лёгкая поступь, шелест шёлка — и князь исчез за дверями, оставив за собой напряжённое, тревожное молчание. Юнь-ши медленно опустился на циновку. Морщинистые руки дрожали на коленях. Кажется, он тоже потерпел поражение. — Прошу простить, Ваше Величество, я учту это… мы, пожалуй, продолжим занятие.