Маленькое зеркало

В покоях юного князя царил полумрак. Тяжёлые занавеси, цвета весенней травы, почти полностью скрывали окна, только тонкие полоски заходящего солнца пробивались сквозь складки и ложились на мозаичный пол. В углу комнаты тлели палочки, изгоняя вечерний сумрак запахом сандала и лотоса, но этот уютный полумрак не приносил умиротворения и спокойствия. Ци Жун снова был один.  Он сидел на мягкой постели, обхватив руками колени, и лениво покачивался взад-вперёд. Его густые волосы растрепались еще сильнее, лицо слегка покраснело от недавней истерики. На полу, словно после бури, валялись вещи: сломанная кисть для каллиграфии, пергаменты с небрежными кляксами, несколько фруктов с надкусанной мякотью, брошенных с раздражением. Ци Жун швырнул очередную грушу о стену — мягкий глухой стук, сладкий сок брызнул на пол. — И что? — вслух сказал он, — Всё равно… всё равно никто ничего мне не скажет. Он вытянулся на постели, закинув руки за голову, и уставился в высокий потолок, где тени резных балок сплелись в замысловатый узор. Потом взгляд его упал на узкую лакированную полку у ложа, где стояла единственная вещь, к которой Ци Жун относился с осторожностью — белая нефритовая фигурка, вырезанная мастером по заказу Императрицы. Стройный юноша в развевающихся одеждах, руки молитвенно сложены, спокойное, красивое лицо. Ци Жун протянул руку, дрожащими пальцами сжал статуэтку, прижал её к груди. Его губы дрогнули. — Мой царственный брат… — тихо выдохнул он, — только ты всегда за меня заступался… В памяти вдруг всплыли совсем другие, неприятные лица: мальчишки из знатных семей, те самые, что сегодня сидели с ним в учебном зале. Он ясно вспомнил, как они смотрели на него раньше, когда он только появился во дворце — не с интересом, не с любопытством, а с той едкой смесью пренебрежения и насмешки, какую умеют изображать только дети. Они не хотели с ним играть, шептались, когда он проходил, переставали говорить, когда он садился рядом, и иногда нарочно толкали его локтем, якобы случайно. — Вы все, — пробормотал Ци Жун сквозь зубы, — всегда думали, что лучше меня… Потому что ваша кровь чище? Он сжал статуэтку еще крепче, так что костяшки пальцев побелели. — Но у меня есть царственный брат. Он — принц. Он любит меня. Любит же? В памяти всплыло, как однажды брат защитил его от обидчиков, когда те хотели подшутить над ним, подговорив написать глупости на бумажном фонарике. Но Се Ляня сейчас не было рядом: он ушёл, ушёл в свой монастырь, на эту проклятую гору… Оставил его одного. — Ты ушёл, мой царственный братец, а я сижу тут один и скучаю… — голос Ци Жуна стал тихим и почти детским, — но я дождусь тебя…  Ци Жун свернулся клубочком на постели, прижав к себе статуэтку. Он вслушивался в вечерние звуки дворца — скрип ворот, отдалённые шаги стражи, шелест ветра в шёлковых занавесях. За дверью шептались слуги, боясь войти — все знали, что если князь не в настроении, он может не глядя запустить подушкой, чайной чашкой, а то и чем потяжелее.  В этой душной, золотой клетке Ци Жун оставался наедине со своим бешенством, гордостью и всепоглощающей тоской. — Вы все ещё пожалеете, — тихо сказал он, гладя ладонью холодный нефрит, — раз не хотите любить меня… Значит, будете бояться.