Basking (Согреваясь в солнечных лучах)

Дин Жун знает, что от него веет холодом и тьмой. Большую часть своей жизни он провёл в холодных сырых подземельях и мрачных кабинетах, заставленных банками с разными зельями и снадобьями. Их резкие травяные ароматы следуют за ним повсюду, будто прилипнув к потёртым рукавам его парчовой униформы и окутывая его смрадом ингредиентов, извлечённых из грязи и варившихся в котле долгие часы. Он очень бледен, и ничего не может с этим поделать. Это побочный эффект его постоянных занятий. Он понимает, как, должно быть, странно он смотрится среди зелёных лугов. Встреча с местными торговцами на конном рынке в Гуаннине откладывается, и Ван Чжи с удовольствием щурится, вглядываясь в ясное голубое небо, затем медленно кивает в сторону палаток: — Полагаю, тебе не терпится поскорее убраться от этого ослепительного света. — Ничего не имею против, дугун. — Да? — резко обернувшись, Ван Чжи успевает заметить, как Дин Жун выгнул бровь. Он слегка качает головой. Дин Жун любит солнце. Он всегда любил солнце — ясность и теплоту. Эту удивительную вещь — огненный шар в небесах. Выйти из холода и тени в ясный солнечный полдень, пусть даже лишь для того, чтобы пересечь двор и снова скрыться в тени. Есть ли хоть какие-то плюсы в том, чтобы всю жизнь скрываться в своей норе, избегая чужих глаз? Однако он никогда и никому не говорил об этом. Ван Чжи на мгновение замирает в неподвижности. Северный ветер треплет его меховой плащ, и когда он снова поднимает лицо к небу, солнце целует его бледную кожу и разглаживает морщины, образовавшиеся от того, что он хмурится, пытаясь прикрыть глаза ладонью. — Ну, да. Следуя за Ван Чжи через палаточный лагерь, Дин Жун выходит вперёд за несколько шагов до того, как они достигают места назначения. Он делает шаг, протягивает руку и откидывает полог палатки, чтобы поскорее впустить Ван Чжи внутрь. Их движения кажутся идеальным танцем — Ван Чжи не пропускает ни одного шага… Но, оказавшись внутри, он резко останавливается и оборачивается к Дин Жуну: — А ты не зайдёшь? Дин Жун моргает. Тяжёлый полог палатки начинает давить на его плечо. — У нас не так много времени. Я подумал, что не мешало бы осмотреть местность. С губ Ван Чжи срывается усмешка — но в ней сейчас не мелькает презрение. Он удивлён, не более. — Ты предпочитаешь игры на улице, Дин Жун? — у него есть манера произносить слова, что это звучит так… Дин Жун морщит нос и спустя мгновение понимает, что его реакция — это именно то, чего ожидал Ван Чжи. Тот звонко смеётся и делает знак Дин Жуну, что он свободен. — Что ж, полагаю, тебе это разрешается, — на губах Ван Чжи играет странная улыбка. — Только смотри не сгори там. Ты мне ещё нужен. Мгновение спустя Дин Жун коротко кивает: — Слушаюсь, дугун, — и добавляет со всей серьёзностью: — Я вернусь к вам неизменным. Теперь уже Ван Чжи берёт короткую паузу, полуобернувшись, будто готовый идти дальше в палатку. Его миндалевидные глаза скользят по Дин Жуну вверх-вниз. — Это была шутка, Дин Жун? Едва заметно улыбаясь, Дин Жун позволяет пологу палатки соскользнуть и отделить их друг от друга. Он очень предан своему командующему, думает он, прогуливаясь между большими шатрами, занявшими всё пространство с этой стороны крепости. Хотя они и не всегда во всём друг с другом согласны, но очевидно, что им это и не нужно. Ван Чжи не играет в те игры, что приняты в Императорском дворце. Он не требует лести, а только умелой работы, которую Дин Жун демонстрирует раз за разом. Как и сейчас, когда он обеспечил им безопасность в пути и готовность Ван Чжи к встрече с местными начальниками. Доверие. Это намного важнее, чем согласие. Солнечный свет падает на Дин Жуна, мягко согревая его кожу, когда он петляет по лабиринту тропинок, ни разу не сбившись с пути. Он впитывает прохладный ветер и тёплые лучи света, позволяя себе немного беззаботной свободы, и наконец возвращается к палатке Ван Чжи, где тот пьёт чай, сидя в высоком кресле за маленьким чайным столиком. — Что ты там увидел? — интересуется Ван Чжи, когда Дин Жун осмеливается занять место рядом с ним. Их разделяет только чайный столик, и Дин Жуна уже ждёт пустая чашка. — Что-нибудь достойное внимания? — Нет. — Дин Жун наклоняется, чтобы взять чайник с подноса, и замечает, как Ван Чжи тоже наклоняет голову. — Ты пахнешь как солнце, — внезапно произносит Ван Чжи. — То есть, ты пахнешь грязью и травой. Дин Жун замирает, задержав чайник на полпути. Затем поднимает глаза и окидывает взглядом пространство. — Вам это неприятно, дугун? Я готов принести извинения. — Нет. — Ван Чжи щёлкает языком и жестом приказывает Дин Жуну сидеть, когда тот уже почти встаёт перед ним, собираясь поставить чайник на место. — Я только сказал о своём наблюдении. Это другое. Обычно ты резко пахнешь сандаловым деревом. — Прошу простить. Ван Чжи наклоняется вперёд, упираясь в подлокотники кресла, и смеётся. — Мне нравится сандаловое дерево. Тем временем Дин Жун наливает себе чай, и между ними в воздухе поднимается пар. — О!.. Дин Жун смотрит на Ван Чжи сквозь завесу пара, но тот лишь пожимает плечами и поднимает свою чашку чая к губам. — Да, — подтверждает Ван Чжи, всё ещё забавляясь ситуацией. Он делает глоток и ставит чашку на столик. В этот момент солнечный свет врывается сквозь распахнувшийся полог палатки — это спешит гонец с донесением. — Вам доклад, дугун! — выкрикивает он. Дин Жун ставит чайник на место и встаёт следом за Ван Чжи. Снова за работу. Раньше, чем ожидалось. Ван Чжи явно думает о том же, когда гонец уходит, потому что сразу оглядывается на Дин Жуна. — Надеюсь, ветер не выветрил все твои мысли, пока ты там прогуливался. Похоже, проблемы узнали, что мы уже прибыли, и готовы бросить нам вызов. — Уголок его рта слегка дёргается вверх. — Наверняка тебе это понравится. Действительно. Кивнув, Дин Жун следует за Ван Чжи на улицу.