Грушевый дым

***

      Япония — дерьмо ебаное.       Стрельцова раздражается — она читает правила, связанные с положением омег в системе и думает, что это просто дичь для отбитых.       Инаризаки совершенно растеряли все ориентиры.       Она пришла в школу документы отдать. Переводится к ним со второго года, потому что нежный Кунренсей её замашки посчитал дикими. Ну, и на самом деле потому что Ника хотела с братом учиться в одной школе. Все остальное — лишь последствия и совпадения.       Но, сути не меняет. Ника сидит в этом маленьком японском классе и откровенно таращится с какой-то бешеной брезгливостью на черный текст в бумажках. Преподаватель оставил её здесь и велел ознакомиться. Ника велит себе не слушать больше никогда этого клоуна и ни в коем случае не читать, что он там ей дает.       Потому что у них в двадцать первом веке всё ещё омега не может находиться без сопровождения альфы, если температура тела превышает тридцать семь и три.       Серьёзно? Вы блять конченые? — хочет спросит Ника. Она молчит о том, что это дефолтная температура её тела. Обычно Ника реально теплее окружающих — потому что кровь горячая досталась от отца. И тем не менее: тридцать семь и три — и всё, ты официально бомба замедленного действия. Не человек, а проблема и биологическая угроза. Дальше — хуже.       Если начался период гнездования — обязана подать заявление. Че, бля? Куда, нахуй?! Классному руководителю, конечно же. Со справкой от врача, разумеется. Ебануться, чтобы тебя, значит, официально освободили от спорта, экзаменов и человеческого достоинства.       Это просто конечная. — Вы охуели, — серьезно выдыхает Стрельцова в тетрадь. Глаза дикие. Охреневшие.       Она что, похожа на курицу с яйцами, чтоб гнездиться по расписанию? Ника смотрит в тетрадку, где чёрным маркером уже выведено «правила поведения в период эстра». У неё аж веки дёргаются. Это не шутка. Это реальный, сука, документ. С печатью школы и подписями завучей.       И вот как объяснить? Это же.. не злость даже. Не шок. А... отвратительное бессилие. Как будто тебя, здорового, вменяемого человека, запихнули в аквариум, где все ебанулись, но уверены, что это ты один тут странный.       У неё в России тоже не медом всё было намазано, но, по крайней мере, никто не делал из омег фаянсовых кукол. Никто не спрашивал, с кем ты живёшь. Никто не подавал обязательные отчёты о гормональном фоне.       А тут — альфа имеет право подать запрос на перемещение омеги в «безопасную зону», если, внимание, считает, что её запах слишком возбуждающий.       Пиздец, — мысленно она отрывает голову составителю этого цирка. — Дрочер перевозбужденный, — лицо кривится с терпким отвращением. Ника морщится со смаком.       Хошизора сидит в пустом классе. На парте — распечатки. На стене — японский флаг и лозунг: «Порядок — залог гармонии».       А в груди — чертовски навязчивое желание: взять этот лозунг, скрутить в трубочку и засунуть в задницу тем, кто эти правила писал.       В классе тихо. Даже слишком, словно стены подслушивают. Ника поёживается, откидывается на спинку стула, разворачивает плечи — будто разминает затёкшую ярость.       Бумага шуршит, как чужой голос — ровный, бездушный, с линейками вместо интонаций. «В случае внепланового начала эстра учащаяся обязана немедленно обратиться к ответственному куратору или ближайшей альфе. Противодействие процедуре считается нарушением школьной дисциплины и будет отражено в личном деле.» — Я бы тебя в личное дело запихнула, урод, — бормочет она сквозь зубы, вычёркивая половину строки чёрной ручкой.       Ника не дышит — в принципе. Она медленно поднимает взгляд на стену, на лозунг, на флаг, на тень от жалюзи, будто они тоже что-то от неё требуют. Словно проверяют на «гармонию».              Стрельцова, черт возьми, не против порядка. Она против принуждения быть покорной. А это здесь — повсюду: в формулировках, в документах, в воздухе. Во взгляде зауча, когда он говорил: «Надеюсь, вы понимаете важность следования протоколу».       Конечно, понимает. Понимает, что по их правилам она — биологическая угроза с горячими запястьями и неправильным взглядом.       «Омега обязана немедленно информировать альфу-наставника, если замечает признаки…» — А если я замечу, что ебало вам хочу сломать, мне тоже написать заявление? — сквозь сухой смешок она сжимает в пальцах угол бумаги так, что тот лопается.       Рядом с графой «Наставник-альфа (временно прикрепленный)» — пусто. Хошизора таращится на эту строку, как будто та пытается щёлкнуть её по носу.       Ну да. Кто её прикрепит? Кто рискнёт? Кто подпишется под этим безумием? У неё нет ни «предыдущего прикрепления», ни рекомендаций. Только паспорт, две справки, и бешеный пульс, который всё ещё трудно сбить после прохода через вахту. Они, сука, измеряли температуру. Дважды. А потом посмотрели так, будто она — не девочка, а мина с таймером.       И самое страшное здесь далеко не это. А то, что им, кажется, действительно всё равно.       Ты — омега. Ты — категория. Ты — отметка в журнале.       «Особо чувствительная, возможны всплески. Рекомендуется избегать конфликтов и стрессовых ситуаций. Желательна мягкая адаптация» — Да мне бы вас в стрессовую ситуацию, — сипло бросает она, откидывая лист в сторону.       Они не знают, как звучит её голос, когда она по-настоящему злится. Они не слышали, как она роняет стулья в кабинетах на эмоциях. Не сидели в медпункте с альфами, которым она ломала носы и челюсти. Не видели, как на улице зимой идёт одна, с сумкой на плече, закутанная в шарф, и в глазах — пожар, потому что все против.       И всё равно — идёт. Они не знают, что в России все совсем по-другому.       А она — знает. И именно поэтому на строку «Желаемый альфа-наставник» она с горьким весельем вписывает:       Хошизора Неори. Сама себе альфа, спасибо.       Она только поставила точку — жирную, язвительную, победную, — как в коридоре щёлкнула дверная ручка — ровно, тихо. Как всегда у них — всё сдержанно. Даже шум здесь боится быть неприличным.       Ника быстро прикрывает лист тетради, разворачивает плечи — снова изображая беззлобную покорность. Ну, насколько её лицо вообще может такое изобразить (не может. совсем. вообще).       В класс входит учитель. Мужчина лет сорока: костюм, прическа, галстук — всё по линейке. Из тех, кто улыбается формально, но держит подбородок чуть выше, чем надо. Из тех, кто никогда не говорит «привет», а говорит «рады видеть вас в числе учащихся».       Ну, вы поняли — церемониальный вымогатель спокойствия. — Хошизора-сан, — он кивает коротко, как будто отмечает присутствие не человека, а нового учебного пособия. — Ознакомились?       Хошизора смотрит прямо. Не улыбается. Не встаёт. Он может счесть это чем-угодно, пусть хоть считает это невоспитанностью — ей похер. — Ознакомилась, — качнула головой, как болванчиком. — И немного охуела, — отвечает она с таким вежливым тоном, что поначалу он не сразу осознаёт сказанное.       Препод аж дернулся. Моргнул тупо — дважды. — Простите? — От процедур. И формулировок, — поясняет. — Некоторые из них звучат так, как будто омегу надо держать на цепи. А не учить.       Пауза. Такая неопределенная, с густой тишиной в классе. Он смотрит на неё дольше, чем надо — как будто пытается вычислить: это бунт или глупость.       Потому что Хошизора сидит чересчур уверенно и просто до безобразного спокойно. Потому что Неори смотрит на него с таким видом, что по лицу видно: «да мне до пизды, че у вас здесь, мне если не понравится — я даже пальцем не дернусь в сторону блокаторов». А еще сочное, терпкое — «ну, вы и клоуны».       Он усаживается за учительский стол, складывает руки. — Это школьные правила, Хошизора-сан. Они выработаны на основе государственной нормативной базы. — Ага. Только в нормальных странах это уже пересматривают, — отвечает она, всё ещё спокойно, но в голосе уже слышно железо. — Здесь же, видимо, ждут, пока очередную девочку запрут в «безопасной зоне» и забудут, как зовут.       Он моргает. Медленно. — Вам стоит быть осторожнее с подобными высказываниями. Это может осложнить адаптацию. — Адаптацию к чему? — лениво спрашивает она. — К мысли, что я дефектный биоматериал с бомбой внутри?       Она подаётся вперёд. Голос — ровный, почти опасно спокойный. В губах закрадывается нехорошая издевка. — Или к тому, что альфа здесь имеет право перевезти меня с урока, потому что у него вдруг, простите, встал?       Он приоткрывает рот, чтобы вставить что-то — возможно, ноту возмущения — но затыкается. И, к его чести, не кричит. Не кидается. Только глаза прищуривает. — Вы… резкая, Хошизора-сан. Это не недостаток, — он откидывается назад. — Но здесь, в Инаризаки, мы действительно ценим порядок. — Цените порядок или просто удобство? — бровь невпечатленно дергается вверх.       Он поднимается. — Завтра вы приступаете к занятиям. Кабинет биологии — на третьем. График вам пришлют на почту. Папку с анкетами принесёте мне в учительскую до конца дня.       Пауза. — И… подберите слова аккуратнее. Здесь не Россия. — К вашему большому сожалению, я — всё ещё из России, — отзывается она, мягко. С улыбкой, которая — не для гармонии. — Давайте сочтемся на том, что вы не трогаете меня, а я — вас. Договорились?       И снова эта ухмылка. Нехорошая. Как если бы она сейчас пообещала сломать ему пальцы на левой руке по очереди. Он уходит, не сказав больше ни слова.       Ника откидывается на спинку стула, криво улыбается — сама себе. Пальцы прокручивают ручку.       Завтра будет насыщенный день.