В полной темноте

      

«Финальный побег»

«В эту пропасть так просто упасть

Эта пропасть — открытая пасть

Если сделаешь шаг

То окажешься в ней…»

      Пятница, 23:47.       Таня стучит пальцами по рулю старой «Лады», которую одолжила у старшего брата Ани.       «Он не спросил, зачем. Ну, я и не сказала.»       — Готовься к побегу, жена моя ненаглядная, — шипит она, пока Мария забрасывает в багажник сумку с бутылкой вина, двумя кружками и спальным мешком.       «Нас же двое, черт возьми!» — ворчала старшая в магазине.       Мария залезает на сиденье, вытирает пыль с бардачка. А вдруг там «случайно» оставленная Аней записка? Но находит только ржавые скрепки и сломанную зажигалку.       — Ты уверена, что он не доложит?       — Кто, брат? Да он сам от полиции два раза сбегал.       Двигатель заводится с третьего раза.       

***

      3:12.       Они сворачивают с трассы на разбитую грунтовку. Фары выхватывают из кромешной темноты знак «Проезда нет».       — Ну, значит, правильное место, — смеется Таня.              3:45.       Заброшенная дача. Крыльцо скрипит, дверь открывается с пинком, потому что замок сгнил. Внутри — паутина, мышиные следы и…       — О, печка! — кричит Таня, пытаясь раскрутить заржавевшую заслонку.              4:30.       Они сидят на полу, потому что мебель давно растащили, пьют вино из горлышка, потому что кружки остались в машине, и Таня вдруг замолкает, смотря на тень от печки — она почти как их силуэты в подвале.       

***

      — Знаешь, что я люблю? — спрашивает Таня, валяясь на одном единственном спальнике.       Мария отпивает из бутылки, морщится. Вино — дешевое, кислое.       — Угадать дашь?       — То, что ты никогда не говоришь «мы». Но всегда остаешься.       Женщина ставит бутылку на пол, ложится рядом — спальник трещит по швам. Берет ее руку.       — Потому что «мы» — это…       -…уже не шифр?       — Да.              Утро.       Они просыпаются в паутине, с дохлой мышью в углу и смс от Ани:       «Директор ищет вас. Я сказала, что вы на семинаре по христианской этике. Шутка. Скрывайтесь.»       Таня орет от смеха, Мария хватает пустую бутылку с пола, но вдруг замечает надпись на стене:       «Люблю».       Детские буквы, старая краска.       — Это… я? — шепчет Таня.       Рыжая трогает буквы, смотрит на свои фиолетовые от холода пальцы:       — Теперь это мы.       Да, они сбежали. И теперь у них есть место, куда можно вернуться.       

***

      Та же старая дача. Вечер.       Дождь бьет по крыше, как нетерпеливые пальцы по клавишам. В печке, которую Таня все-таки раскочегарила, трещит огонь, отбрасывая дрожащие тени на стены.       Мария сидит у окна, завернувшись в спальник, смотрит, как капли сливаются в прозрачные дорожки.       — О чем думаешь? — Татьяна бросает в печь еще одну ветку. Она трещит, как будто возмущается.       — О времени.       — Эх, вот о чем надо было спектакль ставить…       Старшая не отвечает, только проводит пальцем по стеклу, рисуя кривую линию — как ту, что вела их сюда.       

***

      Таня подходит, становится сзади, кладет руки ей на плечи — тяжелые, теплые. Мария откидывается назад, чувствуя ее дыхание на шее. Дождь усиливается, забивая всё — мышиный писк, скрип половиц, их вздохи.       — Я ненавижу дождь, — шепчет Таня, целуя ее в висок. — Но сейчас…       — Что?       — Он как будто стирает все лишнее. Остаемся только мы.       

***

      Они не говорят — делают:       Таня разворачивает Марию к себе, ее пальцы вплетаются в рыжие пряди, чуть короче, чем ее собственные темно-русые кудри. Она чувствует, как под ее ладонью вздрагивает тонкая кожа на спине женщины, когда спальник соскальзывает на пол. Один. Черт бы его побрал.       Холодное стекло окна приникает к голой спине Марии, и она резко вдыхает, но не отстраняется — напротив, тянется к Тане, цепляясь за нее, будто за якорь. Ногти впиваются в плечи, оставляя красные полумесяцы. Завтра они будут болеть. Завтра Мария будет трогать их кончиками пальцев и улыбаться.       Дождь хлещет по стеклам, стекая мутными потоками, но внутри — жарко. Огонь в печке пылает, кидая большие тени на стены старого дачного дома на их тела, на сцепленные пальцы. Время перестает существовать. Остается только это:       Таня прижимается к шее Марии, чувствуя, как под кожей учащенно бьется пульс. Ее руки скользят вниз, медленно, нежно, давая каждой клетке запомнить этот момент. Мария вздыхает, ее волосы рассыпаются по плечам, а глаза закрываются — не от страха, а оттого, что внутри слишком много чувств, и ей нужно хоть как-то удержать их.       Таня медленно опускает Марию на скомканный спальник, пытаясь расправить его одной рукой. Ее ладони скользят по бокам, ощущая каждый изгиб, каждую дрожь. Кудри Тани падают вперед, смешиваясь с рыжими прядями любимой, когда она наклоняется, чтобы поймать ее губы в поцелуе — влажном, неторопливом, как будто у них впереди целая вечность.       Мария выгибается навстречу, ее пальцы сжимаются в чужих волосах, слегка оттягивая голову Тани назад, обнажая шею. Губы девушки скользят вниз — по ключицам, к груди, к животу, и с каждым прикосновением дыхание Марии становится глубже, прерывистее.       Таня не спешит. Она знает это тело — знает, где кожа особенно чувствительна, где мышцы напрягаются от предвкушения, где родинка скрывается на веснушчатом бедре. Ее пальцы движутся плавно, но уверенно, разливая тепло под кожей, и Мария тихо стонет, когда ее бедра непроизвольно приподнимаются, ища больше контакта.       Огонь в печке потрескивает, дождь продолжает стучать в окно, но звуки сливаются в далекий фон. Здесь, на полу, в этом узком мире из двух тел, нет ничего, кроме тепла, дрожи и нарастающего напряжения, которое вот-вот разольется волной.       Татьяна чувствует, как под ее ладонью трепещет живот Марии — легкие спазмы предвкушения, знакомые и такие желанные. Ее пальцы скользят еще ниже, нежно, но уже без прежней медлительности — потому что жена уже вся в ожидании, вся в нетерпении, и Таня не может заставлять ее ждать дольше.       Мария прикусывает губу, когда прикосновение становится таким точным, уверенным. Ее ноги непроизвольно раздвигаются шире, пятки впиваются в спальник, а пальцы сжимают складки ткани под собой. Таня знает этот ритм — знает, как сначала чуть замедлиться, чтобы продлить момент, а потом снова ускориться, когда Мария уже на грани.       Дыхание срывается, становится прерывистым, губы старшей приоткрываются в беззвучном стоне. Таня наклоняется, целует ее в уголок рта, в подбородок, в шею — и в этот момент Мария вдруг резко выгибается, ее тело напрягается, а пальцы вцепляются в Танины волосы так сильно, что даже больно.       Но девушка не останавливается. Она чувствует, как внутри Марии учащается пульсация, как ее бедра дрожат, как волна накатывает все ближе — и вот уже женщина коротко вскрикивает, закидывая голову назад, а ее тело вздрагивает в разрядке.       Она падает обратно на спальник, обмякшая, с полузакрытыми глазами, с губами, все еще приоткрытыми от нехватки воздуха. Таня прижимается к ней, чувствуя, как быстро бьется ее сердце, как горяча ее кожа.       И только потом, уже когда Мария чуть приходит в себя, она тянется к Тане, целует ее — медленно, глубоко, благодарно.       Они не говорят. Говорят их прикосновения, их дыхание, тела, которые знают друг друга, казалось бы, так недавно, но так точно, что слова здесь — лишние.       

***

      Они лежат на полу, плечом к плечу, спальник съежился и уполз в сторону. Слушают, как печка остывает.       — Завтра назад, — говорит Таня, ловя ее пальцы.       — Да.       — И опять — подвалы, шифры, эти чертовы кружкИ и крУжки…       Мария переплетает их руки крепче:       — Но теперь у нас есть это.       — Что?       — Место, куда можно сбежать.              Утро.       Дождь кончился.       Они уезжают, не оглядываясь — но на стене, рядом с детским «люблю», остается новая надпись:       «Мы вернемся.»       Они вернутся. Но, вероятно, уже другие.       

***

      Школьный подвал.       Стены теперь ровные, но краска кое-где лезет — как будто торопилась высохнуть.       На столе — две кружки: треснувшая и с розовым пятном. Между ними — кольцо, простое, стальное, без гравировки.       Они не говорят «победа», потому что:       — Директор до сих пор хмурится, когда они проходят мимо вместе.       — Дети шепчутся, но теперь — с улыбками, а не с подозрением.       — Аня пишет им смс: «Брат сделал вам еще один договор. Пункт 7.4: «Право на тишину»».       

***

      Таня берет кольцо, кладет его ровно между кружек — знак.       Мария входит, видит, молча надевает его на цепочку, как и договаривались — никому не показывать.       Но потом — цепляется взглядом за новую надпись на стене. Ту, что Аня сделала втайне.       «Любовь — это когда «мы» больше не шифр».       

***

      Занавес? Нет.       Только — Таня, смеющаяся над чем-то, что сказала Мария Генриховна.       Только — Мария, поправляющая ей воротник, чтобы скрыть следы вчерашнего.       Только — дверь, которая уже не запирается на ключ.       Потому что настоящие победы — тихие.       Потому что они — уже дома.       Потому что они — больше не в полной темноте.       

»…Мы стоим на краю, не держась, в полной темноте.»