надвойной [18+]

      Наша история начинается с боли.

      Первый взрыв оглушает меня на миг. Следом за ним в ушах разрастается звон. Бесконечный. Вибрирующий. Низвергающий. Разбивающий на атомы. Почти заставляющий забыть…       Отчего я разрушаюсь?       Ах да, война.       Она пришла незваным гостем и засела в каждом из нас занозой. Сперва дефицитом продовольствия ударила по лавкам и магазинам. Затем перебоями разлилась по электросетям. Позже — прошла по губам недостатком влаги из-под крана и пищи в желудке.       А ещё война всё вокруг окутала холодом.       Мне стало холодно. Всегда и везде, хотя дорогая дублёнка согревала в пути по снежным улицам, а городские батареи ещё приносили тепло в мой многоквартирный дом.       Холод всё равно был повсеместным.       Морозом веяло от каждого сообщения по радио. Льдом по пальцам ползли строки из газет с фронтовыми вестями. В опустевших без парней аудиториях и коридорах моего университета клубилась стужа. Но хуже всего было то, что даже во взглядах прохожих застыла вечная мерзлота.       Мы проигрывали.       Даже имея отличное оснащение, множество ресурсов и орду толковых генералов, мы уступали врагу километры земли и десятки поселений. Никто не понимал причины, пока «сверху» вдруг не приоткрыли завесу страшной тайны. Так, в один день, сотни тысяч наших глаз увидели на фонарных столбах, досках объявлений и внутренностях общественного транспорта листовки «Западники среди нас!».       Я не был робкого десятка, но повсеместная угрюмость и недоверие, подкреплённые извечно нерадостными новостями о проделках предателей, со временем передались и мне. Хотя и через полгода после объявления войны я привычно ходил на работу, чтобы отчитать лекции дюжине оставшихся на курсе человек, размышления о затаившихся среди нас врагах сопровождали меня неизменно.       Я нёс их с собой в бакалею, перебирал по дороге к матери и с ними же засыпал. И просыпался с ними. И тащил на работу. И пережёвывал вместе со скудной теперь едой.       Хотя небо над городом оставалось мирным, а жизнь была почти прежней, я постоянно страдал и терзался.       Что если юный соседский парнишка купится на лживые обещания заграничных прихвостней или по глупости предаст своих, рассказав о заводе, где работают его родители? А может, та красавица в автобусе давно тайно влюблена в западного и уже собирает для него информацию у себя на работе в конструкторском бюро? Или вот тот седовласый старик с орденом Первой войны, стоящий в очереди на паёк, давно продал данные о собственной военной части, лишь бы добыть бумажку и переправить на «ту сторону» своих подлежащих призыву сыновей…       Чем дольше я думал, тем неохотнее признавал страшное: врагом мог быть кто угодно. И знание это сделалось пыткой, которой я в конце концов не выдержал.       Я устал подозревать всех и каждого. Я истощился от мнительности, по сотне раз в день обдумывая, пособник Запада передо мной или нет. Я ежесекундно ненавидел зло, оставлявшее моих близких и знакомых без любви, веры и надежды, но, не видя лица врага, не мог прицельно выпустить накопившийся во мне яд и сам себя им травил.       Поэтому я ушёл на войну, хотя меня и прикрывала свежая корочка академика, а ничего особенного армии я предложить не мог. Я, несмотря на слёзы матери, получившей похоронку отца-лейтенанта, обрил голову и всё равно пошёл. Пусть было страшно, я отправился защищать страну, своих, себя и собственные скрепы. И в действиях этих хотя бы ненадолго отыскал утерянный мир.       С месяц я учился обращению с оружием, тактике боя и выживанию. Конечно, без привычных благ цивилизации мне, городскому, было сложно смириться с армейскими полевыми реалиями, но я знал, за что борюсь, и быстро свыкся. Даже ефрейтором за свои мозги стал почти сразу. А на границе фронта получил особую инструкционную брошюру. И ясно понял, увидел, осознал наконец, кто мой противник и где.       Враг постоянно был поблизости, но теперь я мог опознать его с филигранной точностью. Он не сидел часами рядом в грязных окопах и не делился последней самокруткой. Он не молился тому же Богу и не сменял на дозорном посту. Он не прикрывал спину, когда хотелось понежиться с ротной санитаркой, и не делился сухими портянками. Он не давал советов, не шутил, не пел песен.       Так поступали только свои.       А вот враг и его пособники, эти грязные жестокие отродья… Они носили серую форму, раскрашивали тела татуировками, говорили на другом языке. Они отравляли Землю смрадом своих жутких машин и огромных заводов. Они — зло во плоти — искушали яркими картинками и заманчивыми обещаниями, но вместо этого неизменно обманывали, подсаживали на иглу разврата и наркотиков и делали таких, как мы, рабами на своих производствах. Лишь прочитав подробности обо всём этом бесовстве в брошюре, я понял, что в моём городе врага никогда не было.       Он всегда ждал нас на Западе.        И он, этот враг, там, куда сейчас грязной мозолистой рукой указывает командир моего взвода.       Старший говорит стрелять туда, и я пускаю по Западным первую автоматную очередь. Он говорит ползти, и я мешаю телом грязь, совершенно не задумываясь о том, что почва под грудью жидкая из-за уже пролитой крови. Он кричит, что кроме нас, кроме меня, никто не остановит племя иродов, и я иду вперёд, хотя ещё совсем недавно не знал, как держать в руках оружие. Мне отдают приказ наступать, а я исполняю его — будто собственное заветное желание.       Ведь в самом деле я воплощаю мечту о скором мире.       И убиваю во имя жизни.       И за правое дело борюсь.       А затем падаю, скошенный пулей, прошедшей сквозь обе ноги.       Мне кажется, что теперь мир должен застыть, но с моим падением бой отчего-то не останавливается. Он продолжается, но уходит куда-то в сторону. Мои бегут вперёд, не замечая надломленной жизни под своими ногами, а я…       Я кричу. Но осознаю это, лишь когда мой товарищ по отряду подбегает ко мне и бьёт пощёчиной, заставляя смотреть на себя. Я не слышу слов, не разбираю лица и не помню имени, но смолкаю и охотно подаюсь в его руки. Парень пытается тянуть меня к укрытию, но так суматошно, что его болтающийся на плече автомат больно прикладывается к моему виску несколько раз. Вокруг кутерьма, свист пуль, мат и стоны. Один из пробегающих сержантов орёт: «Оставить раненых и идти в бой!» Он пинает мой бок и товарища моего толкает дальше, выкрикивая приказ окружить вражеский танк. Через секунду сержант навсегда стихает, поражённый выстрелом в горло.       Парень, что тащит меня, лишь отплёвывает попавшую в рот кровь и продолжает дёргать тело с удвоенным рвением, пока поле не сотрясает новый взрыв. Он далеко слева, но товарищ мой дёргается, как от удара, застывает, а потом и вовсе бросает меня. Следом из него вырывается крик. Сперва сдавленный, затем истошный и настолько надрывный, что я, ещё не повернувшись, сразу же понимаю — последний.       Когда вскидываю голову, вижу: нас окружили. Мой товарищ горит. А я, несмотря на жгучую боль в ногах, верчусь, пытаюсь сбросить с себя камзол, чтобы хоть немного прибить им пламя на чужой голове и плечах, но, конечно, не достаю с земли. Через миг я чувствую, как от попавших на меня капель начинает прогорать и моя рубаха, и спешно оголяю свой торс, пока мой товарищ сгорает заживо. Он не может убежать, не может спастись, но падает наземь, пытаясь погасить пламя грязью. Не выходит. Горючая смесь окатила его спину и въелась под кожу. Там она останется до конца. Конца, который наступает всего за минуту или две яркого горения конвульсивно и рвано дёргающейся в агонии на земле фигуры.       Когда движения парня прекращаются, пламя всё равно не затухает. Я не знаю, что делать дальше. Смотрю на свои руки, сжимающие клок ткани, перепачканной в саже. Жду, что товарищ всё-таки встанет, но он не встаёт. Перевожу взгляд к своему колену и вижу, как из дыры сочится что-то бурое. Через мгновение ухо разрывает боль, и я падаю набок за пару метров от всё ещё дымящегося тела.       Тогда же от моих сил, как и от рассудка, не остается почти ничего. Кто-то серый подходит ближе и вскидывает на меня автомат. Я не успеваю даже вздохнуть. Выстрел — и меня окатывает кровью, а следом припечатывает свалившимся грузом. Ещё пара мгновений непонимания, и я гасну — вместе с огнём на чужой коже.

•

      Меня пробуждает холод.       Вокруг тихо. Ноги придавливает тело врага. По моей груди блуждает ветер. Сил во мне почти нет, но ещё один ледяной поцелуй я не выдерживаю и, кряхтя и матерясь, тянусь к убитому, дрожащими пальцами впиваясь в серую ткань. Сейчас всё равно, что она вражеская. И совсем неважно, что запачкана чужими мозгами и ядовитой кровью. Если она сможет хоть немного согреть меня, то плевать, что сделана злом ради зла, — перетерплю. И своим обязательно всё это объясню. А пока я укроюсь, немного погреюсь, но как только полегчает, обязательно скину вражеский фрак и…       Я вижу нашу дачу в горах. Свежо, даже прохладно, но запахи как всегда потрясающие. Мне слышится голос отца, который зовёт поскорее усесться за стол с ним и бабушкой, и я спешу к ним по узкой тропе, чувствуя, что сейчас как никогда хочется испить свежей ключевой воды с железистым привкусом и вгрызться в кусок зажаренного на углях мяса. Я движусь на аромат, сглатывая подступившую слюну. Резвым мальчишкой бегу вперёд, но внезапно спотыкаюсь, падаю, и ноги пронзает болью.       Судорожно открыв глаза, я не понимаю, отчего новая картинка и былые ощущения не совпадают. Ещё миг назад я был в цветущем райском месте, а теперь передо мной бесцветный холодный Ад. Теперь я нестерпимо хочу есть, но вокруг ничего подходящего, только странная тёмная куча на фоне опалённой травы. Я приглядываюсь к ней и лишь по застывшим очертаниям осознаю, что это тело — бывший человек, тот, кого я ещё недавно звал своим товарищем. Его плоть обуглена и обезображена до неузнаваемости, но это она, чёрт подери, пахнет ароматнее самого лучшего шашлыка.       Может, стоит попробовать? Ведь в последний раз наш отряд видел еду больше двух суток назад, а этому парню уже всё равно. Он не будет против, ведь он всегда и всем делился с нами. Я возьму совсем немного, только вспомню имя… А если не смогу, на нём ведь должен быть жетон. Где-то здесь на шее. Это ведь она или его сгоревшая рука?..       Когда я всё-таки нахожу цепь и вижу на ещё горячем металлическом брелоке собственную фамилию, страшное наваждение отпускает мой разум. Через миг от понимания того, что я чуть не сделал, меня выворачивает. От осознания, от шока, от боли я блюю желчью. Я корчусь, давлюсь спазмами, страдаю от боли, но пытаюсь отползти от однофамильца дальше. Не знаю куда, просто не могу быть там. Не могу быть здесь. Не могу быть нигде в этой войне.       Теперь я ненавижу Западных за всё, что они сделали со мной, троекратно сильнее прежнего. Хочу своими руками задушить каждого из них, но, может, я вообще уже не существую? Словно в болоте, я вязну в грязи. Словно во сне — еле движусь. И так хочу пить, что припадаю губами к растерзанной земле. Но на ней нет ни росы, ни даже чужих слёз. Только пепел.       И я снова угасаю.

•

      Не знаю, сколько времени проходит, только в этот раз меня будит автоматная очередь, раздавшаяся совсем близко. Я вздрагиваю и, ненадолго вынырнув из забытья, открываю слипшиеся от грязи веки. Отчего-то теперь смотрю вверх. Понимаю, что лежу я под чёрно-синим от сумерек небом и не чувствую ног. Я не могу да и не хочу смотреть вниз — вдруг их и нет уже. И есть ли мне теперь разница? Ведь я совсем уж точно умираю. Я чувствую, как жизнь уходит из тела, но из последних сил смотрю туда, где меж клубов темноты проглядывает кристально-голубая чистота.       В последние мгновения я стараюсь расквитаться с набегающими мыслями. Мне жаль, что я изничтожил так мало врагов. И стыдно за собственную смерть перед матерью. Я и её, и страну, и собственного Бога подвёл. Но скоро я даже гнев и ненависть к самому себе отпускаю. Потому что вдруг понимаю, что люблю небо. И жить, оказывается, я очень люблю просто жить. И слушать. И дышать. И смотреть на мир люблю, очень. Но картинка в моих зрачках снова затухает, замутнённая наползающей виньеткой из мрака.       Снова наступает пустота.

•

      Я вновь открываю глаза, когда чувствую, как в бок впивается что-то твёрдое. Сил нет, даже чтобы простонать от этой резкой боли. Я просто стискиваю челюсти и чувствую огонь под спиной. Глаз открыть не могу. Сфокусировав оставшиеся разрозненные ощущения, понимаю, что меня куда-то тянут. Раз не добили — значит, свои. Значит, спасают.       Значит, я буду жить?..       Небытие подступает вновь, и оно снова не даёт мне ответов.

•

      Буду жить — так я отвечаю сам себе, в очередной раз очнувшись.       Кто-то держит мою голову и льёт в рот отчего-то тёплую воду. Я не думаю, просто сглатываю живительную влагу, пока она не переполняет мой желудок. Спустя минуты меня осторожно укладывают на что-то и тянут дальше уже не по голой земле.       Мне тепло, спокойно и хочется расцеловать своего спасителя. Пусть сейчас я его не вижу, но скоро разгляжу и до конца жизни стану звать братом. А после, может, даже с ним, — посмотрю на небо, на рассветы, на закаты, на звёзды. И в город вернусь, прогуляюсь по любимым улицам, послушаю любимые песни, любимые цветы вдохну полной грудью. И съем мамин пирог, запив мятным чаем. А затем я усну на кровати, мягкой и сухой. И мне так легко мечтается обо всём этом, что я почти уже не чувствую боли.       Почти проваливаюсь в забытье вновь, да только жестокая судьба бьёт меня точно в сердце.       — Hold on, brother. Just hold on.       Инородный низкий голос резче пули выбивает все надежды из моей груди.       С трудом открыв глаза и сфокусировав мутный взгляд на фигуре, я вижу длинные белые патлы над худощавыми плечами в сером камзоле, и понимаю: в свой стан меня тащит враг. А это значит, что усну я теперь лишь на земле, неприветливо твёрдой и очень сырой, а вместо чая с пирогом глотну разве что собственной крови.