Not Alone

— Что опять не так?! — гаркнул пустой. Тоширо удивленно моргнул. Посмотрел на свои руки. Они были пустыми. Ни игрушки в правой, ни ножа в левой. Ни кухни вокруг. Только… Снег. В его внутреннем мире снова лежал чистый белый снег. — Я тебя спрашиваю, что не так? Что тебе опять не понравилось?! Что?! — пустой продолжал кричать, подлетел к Тоширо, вцепился в него. — В каком смысле? — он был слишком отвлечен тем фактом, что его внутренний мир больше не грязный, не липкий и не темный, а снова белый и чистый, снова холодный и родной, снова… — Это же мечта твоя была! Твой личный рай! — пустой тряс его за грудки. — Я сделал все, как ты хотел! — Я хотел? — Именно! Это же было идеально! Ты и эта женщина счастливы вместе, женаты, по вашему дому бегает спиногрыз, на работе все отлично — чего еще тебе не хватало?! Почему ты опять все испортил?! Я столько всего сделал, а тебе все не нравится, ты все не отпускаешь меня! — крик пустого эхом разносился по белой пустыне. — Все держишь меня! — Я держу? — Да, ты! Ты и твой проклятый дзампакто, вы…, — пустой осекся, видя, каким взглядом на него смотрит Тоширо. — Вы… — Мы тебя держим? Мы? — Тоширо перехватил его руку и сжал, заставляя пустого отпустить его. — Ошибаешься. Никто тебя не держит больше. Ты волен уйти. Но ты все еще здесь, — он нахмурился. — Почему? — Но вы…, — лепетал пустой, — это вы не отпускаете меня, вы… — Повторяю: никто тебя здесь не держит. Так почему же ты не уйдешь? — Тоширо и сам не знал ответа, он задавал этот вопрос искренне. Взгляд черных глаз забегал, пустой попытался выдрать руку из железной хватки, как-т отстраниться, уйти подальше, скрыться, спрятаться. Тоширо задумчиво слегка наклонил голову. — Ты не хочешь уходить, — тихо сказал он, сам слегка удивленный этим заявлением. — Ты сам выбираешь остаться. — Нет! — вздернулся пустой. — Неправда! — Ты не хочешь, — упрямо повторил Тоширо с нажимом, убеждаясь в своих словах. — Ты столько сил потратил на то, чтобы сбежать, чтобы избавиться от меня, и когда у тебя наконец появился шанс, ты не используешь его. Почему? — Я не… я… — Почему? — продолжал давить Тоширо, выворачивая руку пустому, заставляя его медленно оседать на колени. Пустой все молчал, качал головой из стороны в сторону и пытался что-то сказать, но не мог. Впервые Тоширо видел его таким… неуверенным. — А если я исчезну…, — на грани слышимости прошептал он, безвольно повиснув на руке Тоширо. Тот молча смотрел, как пустой на ходу меняет свой облик, как одна личина тает на нем, сменяясь другой, пока он был в смятении. — Но тебя уже нет. Пустой вздрогнул. — Нет. Я есть, — он бросил на Тоширо холодный взгляд исподлобья. — Покажи мне свое истинное лицо тогда. Не мое, не Карин, не чье бы то ни было еще. Свое лицо. Свой облик. Лишь натянутое, как тетива, молчание. — Не можешь? — нет ответа. — Конечно, не можешь. Ведь ты его уже не помнишь. Давно не помнишь. Его нет. Тебя нет. Есть только месиво из разных характеров, которые ты впитал в себя, как губка, пока разрушал чужие жизни. И тебя в этом месиве нет. — Нет… я есть… я есть…, — зашептал пустой, постепенно повышая дрожащий голос: — Я есть, я есть, я есть… Я есть! Я есть! Ты не прав, я есть! Вот он я! — верещал он, дергаясь в хватке Тоширо, как капризный ребенок в магазине. — Вот я, вот же! Ты слепой что ли?! Или уже забыл, что я сделал?! Если меня нет, то кто это все сделал, а?! Я есть! И мои деяния тому доказательства! — пустой вскинул на Тоширо взгляд его собственных глаз, заволоченных черным. — Может быть это был ты. Может, какая-то душа, которую ты поглотил и чьи желания и страхи ты перенял, — спокойно отвечал ему Тоширо. — Точно так же, как сейчас ты копируешь меня. Лицо пустого исказилось, он загримасничал, не понимая, какое выражение ему нужно подобрать. Потому что для него это неестественно. Он — не Тоширо. Он лишь кукла с натянутой сверху кожей. — Ты — зеркало. Кривое, уродливое зеркало, — Хитсугая продолжал как ни в чем не бывало. — Ты использовал мои страхи против меня, но сам не заметил, как они стали частью тебя. Как ты впитал их в себя, поглощая мою рейши каплю за каплей. Ты насмехался надо мной за жалкие попытки исправить все, за тягу жить? Теперь посмотри на себя. Издевался над моим страхом одиночества, над страхом быть брошенным и забытым? Посмотри на себя, — жестоко чеканил он каждое слово, слово вбивал гвозди в череп собственного двойника. — И посмотри на меня. В конце концов, думаю, мы оба повлияли друг на друга. Ирония, не находишь? Пустого всего трясло. Он дрожал, таял на глазах, меняя лица, то плакал, то кричал, то вырывался, то бесхребетно сидел. Одно Тоширо знал точно, они оба знали, — он победил. Чтобы пустой не предпринял сейчас, это будет лишь последний вздох перед небытием. Месть была сладка. Но радости Тоширо не чувствовал. Он, все-таки, уже очень устал. — Итак, — он вернулся к началу. — Почему ты все еще здесь? — Ты сам знаешь ответ. Прочитай мои мысли. Они ведь твои тоже. — бесцветно промямлил пустой. — И ты знаешь, что это не ответ на мой вопрос. Пустой поднял голову. Он наконец определился с обликом. Сейчас на Тоширо смотрел он сам. Только из прошлого. Маленький, с большими глазами, из которых слишком рано пропала детская наивность. В которых слишком рано поселился гнев. И печаль. Которые Тоширо уже столько лет не видел в зеркале. — Дай мне сделать мою работу. Дай мне очистить твою душу. — Разве у меня есть путь назад? — голос пустого дрогнул. — Нет, — честно ответил Тоширо. — Но есть всего один способ узнать, каким будет твой путь дальше. Пустой долго изучал его взглядом непривычно блестящих глаз, по смиренно не прикрыл их. На маленьком лбу проступила из темной кожи костяная маска. Надетая, словно фестивальное украшение — кривовато, слегка набок. Такие обычно дети носят. Тоширо отпустил его. В освободившейся руке материализовался Хьеринмару. Рукоять тепло легла в ладонь. — Больно не будет, — одними губами прошептал он. Тоширо наставил кончик меча на самую сердцевину маски. Взмахнул. В воздухе просвистела закаленная сталь. За лезвием, сверкающим в белизне снежной пустыни, потянулся серый пепел. Он стоял и смотрел, как пустой исчезает на его глазах, как на его мече остается только горстка рейши, но и она улетает прочь. Он встряхнул дзампакто, руки, одежду от пепла. Запрокинул голову. Блаженно улыбнулся. Тоширо снова видел голубое небо над собой. И в этом голубом небе его ждало солнце.

***

Карин бездумно смотрела в потолок. Смотреть на Тоширо, утыканного всевозможными капельницами, проводами и прочим уже было невозможно. Шестая неделя его комы подошла к концу. Началась седьмая. Уже почти два месяца его нет… в смысле, уже почти два месяца он спит. Да. Правильнее было называть это «сном». Почти два месяца уже прошли, а Тоширо все спал. И это было единственным утешением Карин — он просто спал. Долго и глубоко, но спал. Это не было комой в привычном ей понимании — мозг поврежден не был, все нейроны и связи были целы. Более того — появлялись новые. Энцефалограммы, которые они регулярно снимали для отслеживания динамики течения его «сна», показывали активность человека, продолжавшего жить и получать новый опыт. По этим графикам и не скажешь, что он не открывал глаз уже два месяца. Так что можно было не бояться, что он проснется с частичной потерей памяти, что из-за разрушенных нейронных связей он вообще станет другим человеком, что будут гораздо более страшные нарушения в работе мозга… Всего этого можно было не бояться. Даже атрофии мышц и пролежней можно не бояться за счет циркуляции рейши, нагнетаемой препаратами. Конечно, Карин отдала ему много свих сил в тот день, но это могло послужить только толчком для возобновления синтеза его собственной энергии, но никак не для ее полного восстановления. Аппарат искусственного синтеза духовных частиц был единственным, что поддерживало его тело в нормальном состоянии и давало его мозгу столько энергии, что ее хватало на сны. С физической точки зрения, Тоширо был в полном порядке, его показатели были почти идеальны, особенно для спящего человека. Марафон он, конечно, сейчас не пробежит, и все же. Но что тогда удерживало его от пробуждения оставалось загадкой. Хотя ответ всем был известен, никто не хотел в него верить. Никто не хотел верить, что после всего, через что Тоширо прошел, пустой все еще был где-то там, внутри. Карин провела рукой по его волосам, которые сама мыла этим утром. Что бы ни было причиной его сна, эта причина была в его голове. А туда добраться не мог никто. Оставалось только ждать, когда он проснется. Вот-вот проснется. Не сегодня, так завтра, через неделю, через месяц,… год… когда-нибудь. Карин закинула руку на голову, спрятав глаза в сгибе локтя. И как люди держаться столько времени? Как не теряют надежды спустя месяцы, годы? Сможет ли она продержаться столько? Придется ли ей? Она вздохнула. Она устала. Первый день был настоящей неразберихой. Его состояние было нестабильное, на грани жизни и смерти, каждый день все еще грозился стать последним. Она вообще не спала тогда. Только сидела перед его кроватью и сидела. И ждала. И молилась. Никогда и никому она не молилась до этих пор. А теперь… делать больше было просто нечего. Она ничего больше не могла. Вот и сидела, и сидела… люди ходили туда-сюда, врачи, медсестры, ее семья, его друзья… а она все сидела и сидела… Следующие несколько дней дали передышку. Напряжение подспало. Показатели Тоширо стабилизировались, появились не положительные, но уже и не устрашающие прогнозы, говорящие, что кризис миновал. Он не умер. И не умрет. Он жив. Все хорошо. Просто спит. Скоро проснется. На второй неделе не проснулся. На третьей тоже. Начали появляться вопросы. Как же так, он ведь в порядке? Показатели нормальные, рана заживает хорошо, никаких нареканий, отека мозга нет, нейронные связи не повреждены, как ни странно, даже развиваются новые, так что же не так? Чего ему не хватает, чтобы вернуться к ним? Вернуться к ней? На четвертой неделе Карин перестала задаваться этими вопросами. Она вообще как будто… отключилась. Перешла в режим энергосбережения. Как у телефона на низкой зарядке. Вот и она также. На низкой зарядке уже не могла найти в себе сил переживать и дальше. И как-то потухла. Не сказать, что жизнь вернулась на круги своя, просто без него. Нет. Ни в коем случае. Но мир не перестал вертеться без него. Или, скорее, так и не вернулся в движение после того злополучного дня. А она застряла в этом состоянии слепого ожидания и безнадежной веры в лучшее. К началу второго месяца это стало рутиной. Работать, работать, работать и еще раз работать. Кто бы мог подумать, что трудоголизм Тоширо окажется заразным в самом негативном своем проявлении. Зато она сдружилась с Ханатаро. Кто бы мог подумать. Она уже почти два месяца не ночевала дома. Не могла там находиться без него. Больно. Карин спала в его палате. Вдруг очнется. Да и навещать его в положенные часы она не могла и не хотела. К дверям его комнаты вечно кто-то ломился, выйдет один посетитель, так тут же зайдет другой. Она не хотела ни с кем пересекаться. Так что единственное время, которое ей оставалось — ночь. В этом были свои прелести. Ночью, ложась спать, ей было проще представить, что все хорошо. Вот Тоширо, тихонько сопит рядом, недвижно спит, как всегда, не шевельнется. Она вся извертелась во сне, как юла, а он как заснул в одной позе, так и проснется. Обязательно проснется. Правда, со временем посетителей стало меньше. Но те, кто остался просто стали сидеть здесь дольше. Чаще всех появлялась, конечно же, Матсумото. Удивительно, как у нее было столько времени на это, учитывая, что отряд остался без капитана. Видимо, Бьякуя и Рукия помогали сильнее, чем Карин думала. И Хинамори. Она приходила почти каждый день. Кстати о ней. Она напомнила Карин главную причину, по которой она старалась их всех избегать. — Извини, я невовремя? — смущенно спросила Момо, переминаясь с ноги на ногу в дверях палаты. Карин хотелось закатить глаза. Она была уставшая и раздраженная, решила в кои-то веки посидеть подле кровати любимого при свете дня, пока никого нет. но не тут-то было. Конечно, кому-то обязательно надо было прийти именно сейчас. Конечно, это должна была быть Хинамори. Но Карин сдержалась. Даже вздох раздражения и досады она сдержала. Просто повернулась вполоборота. — Все нормально, я уже ухожу, — и сразу же встала. — Нет-нет, лучше я зайду позже! — Момо тут же взмахнула руками, моментально пойдя на попятную. Небольшой букет подснежников зашелестел оберткой. Карин глухо хмыкнула. Подснежники для человека с сильнейшим ледяным дзампакто. Забавно. Ей показалось, что Тоширо тоже нашел бы это смешным. Самым смешным было то, что она бы тоже ему такие цветы принесла. Момо заметила насмешливый взгляд Карин на букетике и чуть смущено помяла его в руках, неловко улыбаясь. — Когда мы еще детьми жили в Руконгае, я каждую весну вытаскивала его искать подснежники. Он всегда умудрялся находить их первым, как будто у него на них какой-то внутренний навигатор настроен, — слабо улыбаясь, объяснила она. — Я знаю, — тихо ответила Карин. — Он рассказывал. — Правда? — глаза Хинамори округлились. Карин кивнула. — Он много о тебе рассказывал. Момо еще немного помялась на пороге и наконец вошла. Поменяла цветы в вазе. Ирисы, которые приносила Рангику, уже высохли. Так они и стояли еще какое-то время над его кроватью, Момо лицом к нему, Карин — спиной. Она не смогла найти в себе сил посмотреть на него. Воцарившуюся тишину нарушал только писк аппаратов. И вот Карин наконец решилась уйти, когда Хинамори окликнула ее: — Куросаки-сан… — Можно просто Карин, — рефлекторно ответила она. — … я должна извиниться перед тобой. Карин так и застыла. Она недоуменно повернулась обратно. — За что? Момо склонила голову. — Если бы не я… если бы я была осторожнее в тот день у могилы бабушки… Может быть, все не обернулось бы… так. Прости меня, — выдавила Хинамори. Карин помолчала, задумавшись. Подошла обратно, качая головой. — Перестань, чепуха. Ты тут ни при чем. Он итак был… на грани. Боюсь, это бы в любом случае произошло, — прошептала она. — И, раз уж на то пошло, это я должна извиняться за то, что вообще втянула тебя в это. Не стоило тебе рассказывать в первую очередь. — Нет! — резко вскинула голову Момо, Карин даже опешила. — Я рада, что ты мне рассказала! Я видела, что с ним что-то не так, но не могла понять, что именно, я так переживала за него. Когда ты рассказала, мне стало страшно, но вместе с тем я почувствовала облегчение. Легче справляться с тем, что ты знаешь, чем с неизведанностью. Просто Ши… Тоширо всегда такой скрытный. Он никогда не рассказывал мне, что у него в душе, никогда ни на что не жаловался, — она запнулась. — Наверное, потому что я не давала ему и слова вставить, и он вынужден был всегда выслушивать меня, наплевав на свои проблемы… Карин молча слушала ее. — Это так похоже на него, — тихонько добавила она, переведя взгляд на Тоширо. — Знаю. Он, вроде, так изменился с тех пор, когда мы были детьми, а вроде… — Все такой же упрямый баран, — тепло хмыкнула Карин. Момо подавилась словами в горле, не ожидая таких резкостей, но в итоге тоже посмеялась. — В точку. Теперь они обе стояли к нему лицом. — Ты правда не злишься на меня? — Момо повернула к ней голову. — Нет, не злюсь. — тихо сказал Карин. — Я ни на кого не злюсь сейчас. Разве что, на себя, — она нервно стиснула пальцы. Потом щелкнула Тоширо по руке с датчиком пульса на пальце. — И немного на этого дурака. Но в остальном я не злюсь, — она взяла его ладонь, нежно стиснув. — Я горюю. Хинамори какое-то время молча стояла, переминаясь с ноги на ногу и на что-то решаясь. Наконец, она накрыла руку Карин своей. Карин с удивлением уставилась на нее. — Знаешь, я пришла справиться не только о его состоянии, — сказала Момо, стойко встречая ее взгляд. — Я хотела узнать, как ты в том числе. И хотела сказать, что ты здесь не одна. Матсумото, капитан Рукия, Абарай — мы все переживаем не только за Тоширо. И мы все рядом. Ты можешь положиться на каждого из нас. Только скажи. Только дай знать, что ты готова принять нашу помощь. Карин не планировала реветь в плечо Хинамори, честно. Оно как-то само получилось. Но впервые за месяц ей стало немного легче дышать.

***

Хинамори ушла, а Карин так и осталась. Так и продолжила держать его за руку. А вдруг… сейчас?

***

Но «сейчас» не наступило ни к концу второго месяца. Ни к началу третьего. Подснежники и ирисы все сменяли друг друга, а Тоширо так их и не видел.

***

В окно дул прохладный ночной ветер. Осень только началась, до первых холодов еще было далеко, но летняя свежесть уже пахла сентябрем. Карин решила оставить окно открытым на проветривание, позволяя ветру гулять по палате Тоширо, шевеля его отросшие волосы. Может быть, перед сном закроет. Она окинула взглядом комнату. Темная и холодная, напитанная многонедельной тишиной, которая нарушалась лишь пиканьем приборов, палата напоминала склеп для живого трупа. Карин закрыла глаза и тяжело выдохнула, не желая и дальше думать в таком направлении. Вместо этого она заняла себя делом: в привычном порядке проверила его капельницу, исправность аппаратов, целостность проводов и прочее. Она не была обязана, это все делали в течении дня медсестры и Исане, но Карин ничего не могла с собой поделать. Ей каждый вечер нужно было лично убеждаться, что все в порядке. А может, она просто так надеялась, что в этот момент Тоширо проснется. Но он не просыпался. И в этот раз то же — ничего. Закончив со своим мини-обходом, Карин наконец легла на футон и повернулась к постели Тоширо. С пола плохо было видно его силуэт, но очертания лица четко вырисовывались на фоне луны за окном. Вообще, по-хорошему, ее не должно было быть здесь. Ей не должны были разрешать спать в его палате, так много времени проводить здесь, осматривать его. Но она была рада, что все-таки разрешали. Она была безмерно благодарна капитану Котецу за это. Ей это было нужно. Это маленькое, мнимое чувство контроля над ситуацией, сладкое лживое ощущение, что ее старания не напрасны и что так она как-то помогает. Кажется, заразным оказался не только трудоголизм Тоширо. Карин тихонько хмыкнула, мгновенно почувствовав влагу в глазах. Влюбленные действительно многое перенимают друг у друга. Хотя не сказать, что у нее не было этих черт раньше. Может, просто сейчас она стала обращать на них внимание, выделять их в себе, когда появилось живое зеркало с такими же причудами, как у нее. Может, она стала сильнее замечать эти черты, потому что этого зеркала больше не было рядом. Ее подушка слегка взмокла. Карин потерлась лицом о наволочку, давая редким слезам впитаться в ткань. Как же она по нему скучала. Карин села. Посмотрела снова на кровать Тоширо. С таким настроением она все равно не уснет. Она переместилась на стул возле него. Еще раз внимательно осмотрела в надежде найти улучшения. В страхе найти ухудшения. Но все было как вчера, как позавчера, как два месяца до этого — медленно вздымающаяся под одеялом грудь, неподвижные конечности, такое непривычно расслабленное лицо. Только капельницы и провода вокруг портили картинку просто спящего человека. Карин опустила взгляд на его руки. На ближней к ней к пальцу был прищеплен датчик для считывания пульса. Рука лежала раскрытой на белой простыне, словно сама приглашала. Карин плавно повела пальцами между возвышений ладони, по линиям жизни и судьбы. Обхватила ладонь полностью. Она была сухая и теплая. Живая. Но все еще не сжимала ее ладонь в ответ. Ее губы поджались. Ее всю клонило к нему, тянуло. В этот раз она решила дать себе слабину и осторожно, медленно наклониться над ним, опустить свою голову на его грудь, совсем невесомо, но хотя бы так создавая видимость того, что все нормально. Что он просто крепко спит. Она провела свободной рукой по его волосам, по щеке. Огладила большим пальцем острую скулу на исхудавшем, но все еще таком любимом лице. Теперь слезы впитывались не в ее наволочку, а в его одеяло. Карин уже не пыталась их остановить. Она просто плакала. Смотрела на его неподвижное лицо, гладила его по волосам и щеке, сжимала его неподвижную руку и плакала. Его пальцы дернулись. Карин замерла. Даже дышать перестала. Слышно было только это проклятое «пик-пик» и шум ветерка. Ей показалось или…? Она резко села ровно и уставилась на их сцепленные руки. Вглядывалась, в попытках найти намек на движение. Не могло же ей показаться, верно? Ее воображение не могло быть так жестоко с ней. Прошло еще несколько мучительных минут. Никакого шевеления. Но вот вздох застрял у нее в горле — его пальцы снова задвигались. Теперь уверенней, сильней, с намерением. Карин не дыша смотрела, как пальцы Тоширо медленно и слабо смыкаются на ее ладони. Она неверяще смотрела на их сцепленные руки с полминуты. Стала подниматься взглядом по его предплечью, по плечу, шее, к лицу. К глазам. Он смотрел на нее. Смотрел своими самым красивым, яркими, снова полными жизни глазами. Снова смотрел на нее своей сияющей морской лазурью. И в этот раз она смотрела на него в ответ. Карин подавилась резким всхлипом. За ним последовал еще один и еще. Тоширо отнял руку и с трудом поднял к ее лицу. Его ладонь идеально легла на черты ее лица, как будто была слеплена для нее. Он утер ее слезы. Карин тут же схватилась за него обеими руками, вжалась в его ладонь, в его тепло и зарыдала. Он молчал. Сквозь пелену слез она плохо видела выражение его лица, но кожей чувствовала, как ему больно. Она уткнулась носом в его руку, прижимаясь губами к сухой коже. Затем опустила их ладони обратно, все еще крепко держа его руку обеими руками, сжимая. В этот раз, он сжимал ее руку в ответ. Слабо, как мог, со всей доступной ему сейчас силой, но сжимал. Они молчали. Долго. Смотрели друг на друга. Долго. Пока Тоширо с трудом не раскрыл губы. Он собирался что-то сказать, но все никак не мог решиться, не мог выбрать, с чего начать. — Прости… меня…, — в итоге тихо прохрипел он. Его голос звучал надломлено и шершаво после месяца молчания и пребывания во сне. Наконец с Карин спало оцепенение. И ее накрыла мимолетная ярость такой силы, что ей казалось, ее грудь разорвется. Как он мог так поступить с ней? Как мог он вот так просто взять и бросить ее, оставить? Как он был готов распрощаться с жизнью, распрощаться с ней так легко? Ее лицо снова исказила гримаса боли и злости. Карин уже занесла раскрытую ладонь над его лицом, собираясь влепить ему хлесткую пощечину, но что-то ее остановило. Она попробовала пересилить себя несколько раз, но лишь недовольно поджала губы, стиснула ладонь в кулак и пригрозила им Тоширо. — Тебе повезло, что я не бью лежачих и больных! Но, клянусь, когда ты встанешь на ноги — а ты у меня встанешь, сукин сын, — прошипела она, — я тебе не просто пощечину отвешу, от которой у тебя голова на все 360 повертится и отвалится — я не знаю, что я с тобой сделаю, но клянусь, что-то очень ужасное, можешь мне поверить! Ты меня понял, ты... ты...! — ее лицо разрывалось от сдерживаемых слез облегчения и гнева. Тоширо еле улыбнулся обтрескавшимися губами. — Давай твою расправу надо мной оставим на потом. Я заслужил. Но можно мне сейчас... поцелуй? — его голос предательски дрогнул, на ресницах скопилась влага. Карин всхлипнула и тут же прижалась к нему губами со всей допустимой силой. Он блаженно закрыл глаза, смакуя вкус ее губ, мягких и влажных от слез, на своих губах, сухих и теплых. Она с трудом верила, что все это взаправду. Что он правда очнулся. Что он в порядке, он говорит, плачет, дышит. Целует ее. Он здесь. Он снова здесь. С ней. И даже горечь их стекающих вперемешку слез не могла испортить этот миг. — Я чуть не умерла там…, — «вместе с тобой» осталось висеть в воздухе оборванной фразой. — Так боялась, что..., — слезно зашептала она, когда они наконец отстранились. — Я знаю. Знаю, — он проглотил всхлип. Он тоже боялся. — Прости меня. Карин покачала головой с улыбкой сквозь еще не прошедшую боль и уткнулась мокрым лицом в его шею. — Все хорошо, — его рука с трудом поднялась и легла на ее голову. — Все кончилось. Теперь все будет хорошо. — Я сама убью тебя, если не будет, — пробубнила она в его впадинку у плеча. Его грудь задрожала от его хриплого, пока похожего на сухой кашель тихого смеха. — Я скучал по тебе, — прошептал Тоширо, прижимаясь губами к ее макушке. — Ох, как же я скучал. — Больше скучать не придется, — Карин чуть приподняла голову, чтобы посмотреть на него. — Я тебе покоя не дам. Ты у меня за все мои переживания заплатишь. Ты пожалеешь, что проснулся, — продолжились ее шутливые угрозы. Он улыбнулся сквозь горечь. Опустил глаза, отвернул голову. — Прости меня. Я превратил последний год нашей жизни в ад. — Это не твоя вина. И не говори «последней», — она приложила ладонь к его лицу, снова повернув его к себе. — У нас впереди еще много лет. Если только ты опять не надумаешь сделать глупость! — Карин легонько шлепнула его плечу. Тоширо поморщился. — Не буду. Обещаю. Карин поджала губы. Встала с него и села ровно. — Грош цена твоим обещаниям, — глухо выдавила она через сжатое горло. Она отвернулась от него, но кожей чувствовала, как дрогнуло его духовное давление. Ему было больно от ее слов, и ей было жаль. Но ей было больнее. И все же… — Твоим словам вообще верить нельзя, как показал опыт, — продолжила она с о свежими слезами на веках, все еще не смотря на него. — Ты мне обещал, обещал, и все равно…! — она всхлипнула, злостно вытерла глаза от слез и резко повернулась к нему, встретившись с его виноватым взглядом. — Но все же…, — вся ярость из нее вмиг улетучилась, стоило ей посмотреть в его глаза, — но все же я продолжаю верить каждому твоему слову, — еле выговорила Карин, пока слезы рассекали ее щеки. — Потому что… потому что я люблю тебя, придурка такого, — еще один всхлип. — Слышишь? Я люблю тебя! Он слышал. По мокрым пятнам на его подушке под его скулой, по дрожащим ресницам, покрытым инеем, по его глазам было ясно, что он все прекрасно слышал и понимал. — И я люблю тебя, — зашептал Тоширо еще не вернувшимся голосом. — Я так сильно люблю тебя, что это единственная ниточка, которая вытащила меня. Только ты, только шанс вернуться к тебе позволили мне выбраться из этого мрака, — он силился не отвести взгляда. — Но я безмерно виноват перед тобой. И мне нет прощения. Я не заслуживаю его. Но я не перестану просить его, потому что не имею права успокоиться, пока не заглажу свою вину перед собой. Из-за меня этот год был сущим кошмаром для тебя. Я обходился с тобой так неподобающе. Я не смогу жить спокойно, пока не исправлю все, пока не верну твое доверие, пока не сделаю тебя самой счастливой женщиной на планете! — его губы задрожали, но он силой заставил себя говорить дальше. — Я знаю, что мои обещания не имеют веса после того, что я сделал, после того, как я подвел тебя, — влажный от слез вздох. — Но пока это все, что я могу дать. Только обещание, что я стану лучше, что я стану достойным тебя. Я не имею права, но все равно надеюсь, что ты поверишь мне еще один раз. Что ты дашь мне еще один шанс. Хотя бы один. Карин закрыла лицо руками и уже вовсю плакала. Она покачала головой. — Как ты смог повысить и одновременно понизить мои стандарты для мужчин, а, Тоширо? — хрипло засмеялась она сквозь рыдания. — Ты можешь дать мне только обещание, ты говоришь? Самое смешное, что мне больше от тебя ничего и не нужно. Обещание. Хотя бы пообещай мне, — она наконец снова встретились с ним взглядом. Тоширо вздохнул, улыбка чуть подняла уголки его рта. — Я обещаю тебе, — прошептал он. Она закусила губы. Сжато улыбнулась, все еще морщась от рыданий. — У меня лицо от слез уже болит, — взвыла Карин, не в силах сдержать смеха. — Это все ты виноват. — Извини? — тихонько начал посмеиваться за ней Тоширо. — В жопу себе свои извинения засунь, — хныкнула она, одновременно давясь смехом и заливаясь слезами. — Хорошо, — лицо Тоширо скрючилось от немого смеха вперемешку с плачем, — Я займусь этим, когда выпишусь. — Я прослежу! — пригрозила она. — Я куплю резиновый член и напишу на нем «извинения»! Вот и займешься их размещением, раз уж пообещал! Ее разорвало от смеха, когда Тоширо весь побелел от ужаса и почти слился с белыми наволочками. За весь год она его таким напуганным не видела. — Может, — пискнул он, — обойдемся фигуральным выражением? — Может, — ответила Карин, отсмеявшись. — Посмотрим на твое поведение. Он вскинул обе руки, взмахнув проводами и капельницей. — Я буду вести себя хорошо, клянусь! — О, теперь ты уже клянешься, а не просто обещаешь! — поддела его Карин. — Надо было сразу на твое очко позариться! — еще хлеще засмеялась она, утирая остатки слез с лица. Посмотрев еще немного на него, вытерла грязные руки о его одеяло, в качестве мести. Тоширо только смиренно смотрел на следы слез и соплей на его пододеяльнике. Он не сказал ни слова и даже не вздохнул. Знал, что заслужил. Зато Карин могла наконец спокойно вновь смотреть на него и улыбаться. И он мог смотреть на нее и улыбаться в ответ. Она встала и закрыла окно. Теперь свежесть и прохладу в комнате обеспечивал Тоширо.

***

После его пробуждения, Тоширо довольно быстро выписали, так как его тело давно восстановилось с поразительной для Карин скоростью. Ей все-таки еще трудно было свыкнуться с тем, как быстро восстанавливались шинигами в отличие от обычных людей. Но она не жаловалась. Даже курс физиотерапии был недолгим, потому что во время сна его мышцы поддерживались в тонусе за счет духовного давления. Больше всего времени заняли обследования на поиск остатков пустого, но все было чисто. Словно ничего никогда и не было. Возвращаться с Тоширо в их дом, в котором не убирались около двух месяцев, было немного неловко, так что за день до его выписки Карин выдраила оба этажа, утешая себя только мыслью, что это последний раз, когда она убирает весь дом одна. И только когда она закончила, она вспомнила, что могла просто вызвать клининг. К счастью, она была слишком уставшая, чтобы долго злится на это и ругаться. Но вот долгожданный день настал. Он снова на пороге их дома. — Что-то не так? — спросила Карин, видя, как он мешкает. Тоширо посмотрел на нее, снова на дверь, и покачал головой. — Ничего, — он улыбнулся. — Все в порядке. Я просто рад, что я наконец дома. Она тоже заулыбалась. Взяла его за руку. — Да. С возвращением. Они вместе перешагнули порог.

***

Конечно же, Матсумото закатила вечеринку в честь его выздоровления. Конечно же, в их отряде. Конечно же, без его согласия. Конечно же, Тоширо не пришел, потому что ему все еще были рекомендованы тишина и покой. Но подчиненные его повеселились на славу. Да и Тоширо, как ни странно, в этот раз даже не возражал. Он понимал, что его люди переживали за него все это время. Им нужна была эта разрядка. Конечно же, вечеринку еще закатил Кьераку. Но он поступил еще хитрее и устроил все под видом обязательного собрания капитанов, на которое Тоширо уже должен был пойти. Но и там его не смогли напоить, потому что алкоголь ему еще был противопоказан. Не то чтобы сам Тоширо горел желанием пить. Каким-то образом опять затевался праздник в поместье Кучики, но в этот раз Бьякуя сработал более оперативно, чем прошлой осенью. Так что обошлось без третьей попойки и хорошо. Не у всех шинигами такая же железная печень, как у Рангику и Шунсуя. Но что особенно радовало во всей этой алкогольной радостной чехарде в честь выздоровления Тоширо — это любовь людей к нему. Каждый раз, когда что-то намечалось он в шоке замирал, словно не мог поверить, что столько людей, оказывается, ждали его возвращения. А Карин этому нарадоваться не могла. Наконец-то он видел своими глазами, что его ценят. Что по нему скучают. Он и без этого это знал и понимал раньше, не глупый ведь. Но одно дело знать, и совсем другое — видеть. Теперь он видел. Все видел.

***

Тонкие лепестки в букете шелестели на ветру, пока Тоширо клал цветы на могилу. Начался октябрь, и от летнего бриза не осталось и следа. Карин стояла рядом с ним и наблюдала, как он садиться напротив надгробного камня бабушки. Трава местами уже пожелтела. Она положила руку ему на плечо и стиснула. Огляделась вокруг и заметила Хинамори, стоящую в дверях веранды со своим букетом, не уверенную, стоит ли ей подходить. Карин кивнула ей и, еще раз сжав руку Тоширо напоследок, отошла. Он удивленно поднял голову, но наткнулся взглядом на Момо и замер. Карин оставила их одних, пройдя в дом. Пока она сидела на веранде, до нее доносился их диалог, слегка приглушенный ветром. Ну, когда они наконец заговорили спустя много минут молчаливого сидения возле могилы. Бок о бок, но в мертвой тишине. Первой голос подала Хинамори: — Она не умерла в одиночестве, — тихо начала она. — Я была рядом с ней. — Хорошо. Рад это слышать, — сухо выдавил Тоширо. — Нет, ты не понял, — Момо повернулась к нему. — Я про то, что ты не виноват. Что ты не оставил ее в сложную минуту, что не бросил. Я знаю, ты склонен думать в таком направлении, так что… не надо. Она была не одна. И…, — она сглотнула, — она была рада, что ты ее такой не видел. Тоширо дернулся. — Она была рада, что останется в твоих воспоминаниях здоровой и счастливой. Его плечи ссутулились. — Но я так и не попрощался…, — прошептал он. — Я тоже, если тебя это утешит. Она ушла во сне. Хоть я и была рядом, я не заметила… И знаешь, она сама просила не говорить тебе. Она не хотела беспокоить тебя. Карин не видела его лица, но его дрогнувших плеч было достаточно. — Я должен был заботиться о ней в старости… — О ней заботились мы с Карин-сан. На этих словах он в шоке обернулся, но Карин успела отвернуть голову и сделать вид, что ни разу не подслушивает их разговор. — Правда…? — тихо спросил он. — Да. Как только Карин-сан узнала, она почти сразу пришла сюда и все организовала. Накупила лекарств и прочего. Объяснила все мне. Хоть мы и не могли постоянно находиться здесь из-за работы и… других дел, мы приходили так часто, как могли, — заметив взгляд Тоширо, Момо добавила: — Знаешь, Карин-сан бабушке понравилась. Он повернулся к ней. — Она сказала, что Карин прекрасная девушка. Бабушка была рада, что ты именно с ней, — Момо опустила голову слегка. Посмеялась. — А потом она начала рассказывать всякие постыдные истории, — их нее вырвался тихий смешок. — Так что может и хорошо, что тебя там не было. Я бы на твоем месте со стыда под землю провалилась. Вот сейчас Карин было особо жаль, что она не видела лица Тоширо, а только его покрасневшие кончики ушей, потому что уверена, зрелище там уморительное. Ровно какими были и истории его бабушки. Хинамори отсмеялась, недовольное бурчание Тоширо прекратилось, и он наконец сказал: — Я рад это слышать. Правда рад, — он вздохнул. — Спасибо. Ты меня слегка утешила. Они снова замолкли. — Я надеюсь, ты сможешь меня когда-нибудь простить, — прошептала Момо, уставившись на свои колени. — Честно? Я не злюсь. Теперь нет, — он пожал безразлично плечами. — Я ни на кого уже не злюсь. Просто горюю. Карин аж вскинула голову от удивления. Как и Хинамори. — Ого. — Что? — Вы с Карин-сан, — она посмотрела в ее сторону и снова на него, — говорите одинаково. Когда я извинялась перед ней, она сказала мне то же самое, почти слово в слово. — Правда? — он повернулся к Карин. — Кажется, вы действительно две половинки наконец собравшегося воедино сердца, — улыбнулась Момо, смотря на них. Карин махнула в его сторону головой, как бы спрашивая «что такое?». Как будто она не слышит каждое их слово и не краснеет от слов Хинамори о «двух половинках». Он просто покачал, невербально говоря «ничего», и повернулся обратно. — Надеюсь, ты права. Они снова замолчали. Только ветер качал ветки деревьев рядом. — Я тоже должен извиниться перед тобой, — вдруг снова заговорил он. — Я… столько плохого тебе наговорил… Я не должен был срываться на тебя. Ни в первый раз, ни во второй. Ты ни в чем не виновата. Я был неправ, — он сглотнул и с трудом выговорил: — Прости меня. — Я все понимаю. Ты имел полное право злиться на меня. — Но это не давало мне право срываться на тебя, тем более в том, в чем ты не была виновата. — Всякое бывает. Я тоже не без греха, если помнишь, — стыдливо заметила она. И снова неловкое молчание. — Мы наверное никогда больше не сможем быть теми друзьями, какими были когда-то, — как-то смиренно произнес Тоширо. — Я знаю, — тихо ответила Момо, слезы в ее глазах уже высохли. — Но мы ведь можем попробовать? Начать все сначала? — После всего, что произошло... После всего, что я сделал, после всего, что я наговорил тебе, ты правда все еще хочешь этого? — неверяще шепнул Тоширо. Она кивнула. — Ты был прав, когда сказал, что всегда заботился обо мне. Сейчас, когда ты этого не делаешь, я особенно остро ощущаю, как же легче мне жилось, когда ты всегда был рядом. Я не собираюсь просить тебя и дальше опекать меня, ни в коем случае, но иногда мне правда не хватает кого-то, в чье плечо я могу поплакать. — Тогда найди уже себя парня, — фыркнул Тоширо. — Я пытаюсь! — воскликнула Хинамори после того, как оправилась от вздоха возмущения. — Плохо пытаешься, значит. Что, Кира уже не готов прибегать к тебе по любому твоему зову? — При чем здесь Изуру?! И когда это он прибегал ко мне? — Ах, и давно у тебя «лейтенант Кира» стал просто «Изуру»? — подловил ее Тоширо с довольной улыбочкой на лице. Момо, не найдя ответа, надула щеки и отвернулась от него, вся красная, пока Тоширо злорадно хихикал. Ветер улегся. — Хорошие знакомые, — сказал вдруг Тоширо, пожевав внутреннюю сторону щек (Карин этого не видела, но эти движения его челюсти были ей знакомы даже сзади). — Что? — Хорошие знакомые, — повторил он. — Больше чем коллеги, но меньше чем друзья, иногда садятся за один стол во время обеденного перерыва и переговариваются о всяких мелочах вроде погоды или фильма. Давай пока остановимся на этом. А дальше как пойдет, — он взглянул на нее. Момо слегка улыбнулась и согласно кивнула. — Я рада, что мы помирились. — Да, — грустная улыбка мелькнула на его лице. — Я тоже. — Давай больше никогда не будем ссориться. — Ну это ты уже много хочешь! — возмутился Тоширо. — Луну с неба легче достать. — Это будет несложно, если кое-то поумерит свой характер, — начала бурчать Хинамори. — Да. Ты. — Я говорила про тебя! — На себя посмотри сначала, плакса! — Нормальный у меня характер! — Да, а я тогда принцесса фей, — фыркнул Тоширо, за что получил локтем в бок. Карин прикрыла лицо рукой, чтобы ее смех не дошел до них. Братья и сестры везде одинаковые, даже если они такие не по крови, а по духу. Интересно, она с Юзу и Ичиго со стороны выглядит так же смешно?

***

В ее внутреннем мире спустя столько времени царило умиротворение. Буря утихомирилась и ушла с ветром на самый край долины. Отголоски молний по-прежнему доносились до Карин, но они были далеко-далеко, где-то в горах и морях, если такие есть в чертогах ее души. Ей казалось, что есть. Но она снова восседала в высокой зеленой траве, чуть качающейся на теплом ветру. Со стороны послышались прыжки — Рюсей-но-Икари, теперь облаченная в крупную гордую волчицу, весело выпрыгивала из травы и снова погружалась в нее, как дельфины плещутся в океане. Наконец ее морда показалась из высоких зарослей в кружке травы, смятой Карин. — Счастлива видеть тебя снова улыбающейся, дорогая, — прорычала дзампакто. Карин легла на землю и устремила взгляд в ясное небо. Давно оно таким не было. — Я тоже рада снова видеть тебя волчицей. Так ты выглядишь круче, — усмехнулась она. Рюсей-но-Икари лающе засмеялась и легла рядом. Тяжелая мохнатая голова водрузилась на живот Карин и требовательно зарычала. Куросаки закатила глаза и стала гладить и чесать волчицу между ушей. — Здесь есть горы? — вдруг спросила она. — Есть. И море есть. Здесь много чего есть, — Рюсей-но-Икари косо взглянула на Карин. — А что? Хочешь посмотреть? — Да. Думаю да, хочу. Раньше я даже как-то не задумывалась, куда летят эти облака, — рассуждала она, смотря на небо. — А теперь интересно. Рюсей-но-Икари хмыкнула. — Ты изменилась. — Да, у людей есть такой свойство. — Но умудрилась остаться такой же противной язвой. Карин захихикала. — Но кое-что в тебе и правда поменялось. Глобально. Горы и моря не всегда здесь были. — Правда? — Да. Ты повзрослела. — Я и без того была взрослая. — Не перебивай меня! Карин провела пальцами по сомкнутым губам, закрывая из «на замок». — Ты изменилась и твой мир последовал за этими изменениями, — продолжила волчица. — Тебе стало любопытно, что еще здесь есть — и твой внутренний мир дал твоему любопытству почву. Чем больше тебе хочется исследовать собственную душу и возможности, тем шире они становятся. У тебя появился интерес к твоим силам. И теперь они для тебя открыты. — И чем это вызвано? — Брось. Ты знаешь ответ. Ее рука зависла в воздухе на секунду. Перед глазами тут же пронеслось воспоминание: снег, холод, теплый красный снег под коленями, на коленях — умирающий любимый. И ее окровавленные руки, качающие его сердце без остановки. Никогда еще она не была настолько не уверена в своих возможностях и никогда еще в ней не было столько решимости. Оборванный вдох сменился долгим выдохом. — Я спасла жизнь, — прошептала она. — Именно, — довольно протянула Рюсей-но-Икари. — Ты спасла жизнь. Ты сделала то, на что в глубине души считала себя неспособной. Но ты смогла. Ты доказала себе, что можешь. Ты многое можешь, Карин. Очень многое. И теперь ты это знаешь. Осталось только дать волю своим силам. Карин молчала. — Я все еще не думаю, что хочу этого, — тихо проговорила она. — А это от тебя уже не зависит. Первая костяшка домино упала, когда за ней последуют остальные — лишь вопрос времени. Ты уже встала на путь изменений. Посмотри на свой внутренний мир — он почувствовал эти изменения в тебе и расширился. И ждет, когда ты его исследуешь. Тебе даже не нужно ничего делать специально. Все произойдет естественным чередом. Тебе не к спеху, правильно? Карин улыбнулась. — Да. Я никуда не тороплюсь, — она наблюдала за медленно плывущими по небу облаками. — У меня есть все время мира.

***

Этот новый год обещал быть очень шумным. После тихого кануна нового года, который Карин отметила вместе с Тоширо наедине в позапрошлом году, после совсем невеселого и еще более тихого нового года в прошлом году, возвращаться в празднование этого дня большим корпоративом для капитанов и лейтенантов (плюс Такеши) было определенно очень рисковой идеей. В этом году организация лежала на четвертом отряде. Такеши вписался, как родной. Никто не сомневался, что он в мгновение ока найдет со всеми общий язык. Вот прямо сейчас он что-то бурно обсуждал с Хисаги и Кирой. И Карин даже не заметила, как сама оказалась втянута в разговор. Не то чтобы она была против. Теперь не против. — Карин, прикинь, у них целый журнал есть! — восклицал Такеши. — Да, я в курсе. Мы с Тоширо уже успели побывать на обложке, — она кинула косой взгляд на Шухея, редактировавшего подробную статью о спасении Тоширо и его пробуждении. — Разумеется! У вас же такая трогательная история любви! — Такеши аж засиял весь, пока кривлялся. — О, перестань, — взвыла она. — Я серьезно! Вы хоть со стороны на это смотрели? Ты умираешь у нее на руках, но она упрямо продолжает спасать тебя, даже когда, казалось бы, надежды нет! А потом все два месяца твоей комы ни разу не возвращается в ваш дом, ночует в твоей палате, подле тебя, в ожидании когда ты очнешься! И когда ты наконец просыпаешься, она — первое, что ты увидел! Да это же как в сказке! — Заткни-ись, — она скрючила гримасу, сгорая от стыда. Кира и Хисаги все скукожились, пытаясь не засмеяться. — Бросьте вы, — сказала им Карин. — Надо мной можно шутить. Иначе вот этот, — она шутливо стукнула Такеши в плечо, — не улыбался бы во все тридцать два зуба. Максимум в тридцать один! Тут прорвало не только Хисаги, но и Киру. — Я это запишу, — Шухей достал маленький блокнотик и быстро начиркал ее шутку. — Зачем? — ей аж стало немного неловко. — Потом в статье, может, использую. Если ты не против, конечно! С указанием автора, само собой! — Да нет, просто… — Это еще что! — перебил ее Такеши. — Она иногда такие перлы выдает — обхохочешься! — Я бы послушал, — улыбнулся Изуру. — Но самый лучшие я берегу для Тоширо! — важно заявила она. — Но это уже личное, — пригубила со своего стакана, хитро улыбаясь. — И неприличное. Остальные прыснули со смеху. — Ну вот и как после этого предлагаешь не посвящать вам статьи? А что? Я уже договорился с Хисаги, что когда выпущусь, пойду к ним в журнал работать! Выпрошу себе отдельную колонку и назову ее…, — он задумался ровно на секунду, пока не извлек из мозга следующее: — «хицукарин»! Буду писать все свежие новости о самой обсуждаемой парочке Сейрейтея! — весело захохотал он. — «Хицу…» что? — подняла бровь Карин. — «Хицукарин»! Ну типа «Хитсугая Тоширо» плюс «Куросаки Карин». — А почему это у него часть фамилии взята, а у меня только имя? — возникла она. — Где уважение ко мне? — Потому что если соединить его фамилию с твоей, то будет непонятно, какого члена семьи Куросаки мы имеем в виду, вас ведь много. А если взять его имя, то непонятно, о каком Тоширо речь, имя-то нередкое! — Я не думаю, что для этого нужна целая колонка, — Изуру попробовал смягчить углы. — Не-не, поверь мне, нужна! Уж я найду, что об этих двоих можно рассказать. — Может, все же не стоит? Я не хочу потом собирать свои конечности, как главного редактора, по всем углам Сейрейтея, — неловко посмеялся Хисаги, в глубине души явно напуганный. — Да брось ты, вы все считаете Тоширо слишком жестоким, но он же божий одуванчик! — вступилась за него Карин. Вышеупомянутый закрыл лицо рукой. — Да я не о нем, — посмеялся Шухей. — А о ком? — на ее удивление ответом послужили их многозначительные взгляды. — Обо мне что ли?! — А что тебя так удивляет? Ты свое расслабленное лицо со стороны видела? — хохотнул Такеши. — Не так уж я свирепо выгляжу! — Карин, тебе подарить карманное зеркальце? — наигранно нежно спросил Такеши. — Да вы серьезно что ли?! — засмеялась она. — Максимально! Когда я впервые с тобой заговорить пытался, я думал обосрусь от страха! Ты так на меня смотрела! — Как? Я помню только, что подумала о тебе «ну, смешной вроде, шумный, но смешной, этого оставляем» или типа того. — Да-а? А знаешь, что у тебя на лице было написано? Что-то вроде «вот ублюдок, дерьмо собачье, как он посмел дышать одним воздухом со мной!», — декларировал Хасэгава. — Да, это очень точное описание ее взгляда, — хихикнул Кира. — Да вы все издеваетесь надо мной! — она сама не могла перестать хохотать. — Ты сама сказала, что над тобой можно шутить! — поддел ее Шухей, отчего все засмеялись еще сильнее. Карин поймала себя мысли, что находит компанию лейтенантов очень приятной. И на удивление дружелюбной. Гораздо более дружелюбной, чем она себе представляла. Ей казалось, что лейтенанты, как и капитаны, стоят особняком, никого к себе не пуская. Но они один за другим дали ей понять, что более чем рады видеть ее своем круге. Ее. Не ее вместе с Тоширо, не ее как девушку Тоширо, не ее как сестру Ичиго. Ее саму, Куросаки Карин, рады видеть. Возможно, Рюсей-но-Икари была права — Карин расширила свои возможности. Она стала потихоньку открываться миру. И другим людям. И оказывается, они открывались ей все это время. Просто смиренно ждали, когда она войдет в открытые двери. — Всех с наступающим! — к ним подошла Исане. — Все хорошо, праздник всем нравится? Мы с офицерами постарались в этом году! Особенно Карин-сан! — Да, все замечательно, — ответил Шухей, поднимая бокал. Тоширо кивнул с улыбкой, а остальные присоединились к Хисаги в выражении благодарности за вечер. Только Такеши молчал, разинув рот. — А ты…? — Котецу обратилась к нему. Он всполошился. — Хас-Хасэгава Такеши! — заикаясь, представился он. — Котецу Исане, капитан четвертого отряда, — она пожала ему руку. — Рада познакомиться. Он все продолжал смотреть на нее широко раскрытыми глазами и качать их сжатыми руками. Исане быстро смутилась, вывернулась и пошла дальше. — Ты чего? — Карин ткнула его локтем в бок. — Я пойду работать в четвертый. Не могу дождаться выпуска из Академии, — как завороженный пробормотал Такеши. — А как же колонка в «Вестнике»? — усмехнулся Кира. — А там есть милашки, которые выше меня на полторы головы? — Нет, — хмыкнул Хисаги. — Ну тогда я уже не заинтересован. Карин закатила глаза. — Без шансов. Она и без того стеснительная, а твой напор ее только смутит и расстроит. — Не страшно, — Такеши махнул рукой, все еще мечтательно высматривая ее в толпе. — Я буду восхищаться издалека! Она же еще и капитан, да? — получив подтверждение, он расплылся в блаженной улыбке. — Не могу поверить: высокая милая женщина будет указывать мне, что делать, на протяжении вечности! Ах, скорей бы выпускной, скорей бы на работу! Их небольшая компания разразилась смехом, дополняя всеобщее веселье.

***

Карин бродила по отряду в поисках укрытого местечка, уставшая от шума пьяных лейтенантов. Она уже прошла мимо фойе с наряженной елкой, где наткнулась на Тоширо, окруженного детьми. Ичика и Казуи что-то восторженно ему рассказывали, перебивая друг друга и путаясь в словах, а он внимательно их слушал с таким выражением лица… У нее невольно перехватило дыхание. Огни новогодней елки, светящейся в сумраке, мягко освещали его лицо, в кои-то веки расслабленное и даже радостное. Он что-то тихонько сказал детям, и они просто взорвались от восторга и смеха. Ичика даже покатилась с дивана на пол, но Тоширо ухватил ее за ногу и вернул обратно, вызвав у них с Казуи новую волну смеха. Она даже подумать не могла, что он так хорошо ладит с детьми. Эта мысль согрела сердце. Карин не могла не представить, что когда-нибудь он будет также играть с их ребенком. Она улыбнулась своим мыслям и пошла дальше, собираясь выйти на свежий воздух. В ее крови бурлило шампанское, и холод был ей не страшен. У входа на веранду она встретила Ишшина. Он улыбнулся ей, махнул рукой, подзывая к себе, и протянул канапе, которую стащил со стола. Карин быстро ее умяла и встала рядом с папой. Так они и стояли в тишине, слушая отдаленные возгласы и музыку. — Карин, моя дорогая дочь, ты счастлива? — ни с того ни с сего спросил он. Карин посмотрела на отца. Его лицо было серьезным и задумчивым — редкая картина. Она снова повернулась к саду. Счастлива ли она? Какой сложный вопрос. Можно подумать, что раз ей так кажется, что раз она не может с ходу сказать «да», то это «нет», она не счастлива. Но ей казалось, что счастье — это слишком сложное чувство. Его нельзя описать словами, простым «да» или «нет», нельзя сказать есть оно в моменте или нет. Ей казалось, что счастье часто путают с радостью и восторгом. Вот они — мимолетны, они — одноразовы. Ты можешь прямо сейчас быть рад, а в следующую секунду печален. Но счастье в ее понимании — это константа. Если ты счастлив, то ты счастлив даже когда печален. Так счастлива ли она? Счастлива ли здесь, в Обществе Душ, вместе с Тоширо? После всех бед и горестей, через которые они прошли — счастлива ли? Даже если некоторые печали и горести, некоторые страхи не отпускают ее до сих пор? Карин улыбнулась уголками губ. — Да. Я думаю, я счастлива. — Это все, что мне нужно знать, — удовлетворительно кивнул он. — Но все же ты выглядишь слишком обеспокоенной для кого-то, кто счастлив, — заметил отец Она вздохнула. Подумала немного, как облачить все неясное внутреннее беспокойство в слова. — Я не знаю, — наконец честно призналась Карин. — Я не понимаю. Все хорошо. Все кончилось. Тоширо в порядке. Нет причин для переживаний. Но… мне все равно страшно. Страшно, что мы ошибаемся. Что еще ничего не позади, что это все снова окажется затишьем перед бурей, что с Тоширо снова…, — она запнулась. Зажевала губу и сделала глубокий вдох. — Что с ним снова что-то случится. Я так боюсь, что с ним что-то случится, — она ненавидела, как дрогнул ее голос. Тяжелая рука отца легла на ее плечи, притянув в объятия. В этот раз Карин не сопротивлялась. — Я понимаю, — непривычно было слышать спокойный бас вместо громких кривляний. — Когда ваша мама погибла, мне хотелось запереть вас дома и никогда не выпускать на улицу — лишь бы обезопасить вас троих. Настолько я за вас переживал. Хорошо, что я этого так и не сделал, да? — горько хохотнул Ишшин. Она хмыкнула. — Как ты поборол это желание? Как справился с этим страхом за нас? — Никак. Она вскинула на него голову. Он просто пожал плечами и снова посмотрел на снежный сад. — Я все еще переживаю за каждого из вас. Каждый день. Будь вы хоть трижды взрослые сейчас — переживал, переживаю и буду переживать. Так бывает, когда очень сильно кого-то любишь — начинаешь боятся их смерти больше, чем своей. Как только ты достигаешь этого уровня любви, пути назад уже нет. Мы не в силах избавиться от страха за близких. Но в наших силах решить, идти у этого страха на поводу или нет. Верно? — он ободряюще улыбнулся ей и потер ее плечо. Карин грустно улыбнулась своим мыслям. — Да. Наверное, ты прав. Они постояли так еще немного, пока Ишшин что-то не заметил и не решил уйти. — Пойду плесну себе еще чего-нибудь выпить. А вы веселитесь, — он подмигнул кому-то и ушел. Карин повернула голову в другую сторону и наконец заметила Тоширо. Его ладонь еле касаясь, легла меж ее лопаток. Ее руки сразу покрылись мурашками. — Все хорошо? — тихо спросил он. — Мгм, — она просунула руки в рукава кимоно. Синее, с вышитыми звездами на нем. То самое, которое Тоширо ей подарил. — Давай на улицу выйдем? Я хочу освежиться. Он открыл им дверь. Морозный воздух тут же приятно ударил по горячим щекам. — А чего ты вдруг спросил, хорошо ли все? — обратилась к нему Карин. — Не знаю, — он пожал плечами. — Просто что-то внутри подсказало, что ты чем-то обеспокоена. — У меня все на лице так четко написано что ли? — недовольно ухмыльнулась она. — Обычно да: все твои мысли транслируются у тебя на лбу большими буквами, — посмеялся Тоширо. — Но сейчас нет. Просто мне так показалось. Или нет? — Нет, не показалось, — вздохнула Карин, уже который раз за вечер. — Похоже, твоя тревожность заразная. Теперь, когда все наконец позади, меня не отпускает страх, что мы ошиблись, и… что тебе все еще что-то угрожает. Он приобнял ее за плечи. — Я понимаю. Мне так жаль, что я заставил тебя пройти через все это… — Ты не виноват. Тоширо тихо выдохнул. — Тебе не о чем переживать. Я знаю, что это вряд ли тебя успокоит, но, поверь, с пустым покончено, я… — Знаю-знаю, ты рассказывал. Дело не в этом. Точнее, не только в этом. Не этот пустой, так другой. Если с тобой что-то случится на миссии? Или здесь? Ты же капитан, наверняка у тебя много врагов. — Ну если так широко смотреть… здесь я ничего сказать не могу. Я не знаю, что будет дальше. Никто не застрахован от таких вещей. — Именно. Раньше я особо не думала об этом, а сейчас…, — вздох. — Полагаю, мне надо просто смириться. И довериться тебе. Если ты говоришь, что все хорошо, то так оно и есть, правда? Он обнял ее крепче. — Правда. Я обещал, что сделаю тебя счастливой, — Тоширо повернулся к ней и взял за руки, сжав ее пальцы. — Если для этого нужно относиться бережно не только к тебе самой, но и к себе, — я буду. Если для этого нужно каждый день возвращать твое доверие заново — я буду. Если для этого понадобится вся жизнь — я с радостью посвящу ее тому, чтобы сделать тебя счастливой. Карин улыбнулась, сжав его руки в ответ. — Я уже счастлива, Тоширо. Его лицо озарилось, и она была готова сделать все, что угодно, лишь бы видеть его таким всегда. Вероятно, он испытывал то же самое, да? Он поднес ее покрасневшие от мороза ладони к лицу и бережно поцеловал каждую костяшку, согревая ее своим дыханием. — Я хочу провести всю свою жизнь с тобой, Карин, — выдохнул Тоширо. — Я тоже, — шепнула она. Что-то в его лице вдруг изменилось. Брови дрогнули, губы сжались и расслабились в ту же секунду. Его горло дернулось. Он разволновался ни с того ни с сего. — Ты чего? — она вопросительно наклонила голову, стараясь разглядеть выражение его лица получше во мраке сада, куда почти не доходил свет. — А если я спрошу иначе? — он нервно сглотнул. Карин непонимающе смотрела, как Тоширо отпустил ее руки и слегка наклонился, опускаясь на землю. Ее сердце подскочило в груди. Опускаясь на одно колено. Она не верила своим глазам. Он достал из рукава бархатную коробочку. Его руки слегка дрожали. У нее перехватило дыхание. — Куросаки Карин, — крышка с щелчком откинулась. В лунном свете, отраженном от снега, блеснуло кольцо, — позволишь ли мне делать тебя счастливой каждый день до последнего нашего вздоха? Позволишь провести всю жизнь рядом с тобой? Хочешь ли ты связать свою жизнь с моей? — его голос дрогнул на последнем слове. Время вокруг них словно замедлилось. Свет рассеялся — или это у нее зрение размылось? — Карин… Никогда еще Тоширо не был так прекрасен. ⎯… ты выйдешь за меня? На самом деле, она даже не была уверена, что он закончил фразу именно так — она не дослушала его до конца. Она только помнит, как с громким «Конечно да!» бросилась на него, обнимая и целуя так крепко, как только могла. Тоширо не опешил ни на секунду — он обхватил ее и с томным вздохом вжался в ее губы с такой силой, словно это был их последний поцелуй. Они оба вздрогнули и оторвались друг от друга, когда отовсюду послышались восторженные возгласы, аплодисменты и хлопушки. — Я не могу в это поверить, — шокировано прошептал Тоширо, оглядываясь на орущих капитанов и лейтенантов. — Они подглядывали! — так же шокировано, но гораздо громче высказалась Карин. — Вам что, заняться больше нечем? — он обратился к ближайшим — разумеется, Рангику, Юзу и Такеши, — пока вставал вместе с Карин. — Откуда вы вообще узнали? — она спросила у Ичиго и Ренджи, лыбящихся во все лицо. — Боюсь, это моя вина, — рассмеялся Ишшин. — Я увидел, как к тебе подошел Тоширо, и подумал, что намечается что-то милое. Я не мог не рассказать это Юзу! Карин тут же метнула взгляд на сестру. — Прости, — ей было нисколько не стыдно. Телефон все еще был у нее в руках, направленный на них с Тоширо. — Ты что, снимала? — выдохнула Карин. Честно говоря, она даже была немножко рада этому. Ей бы хотелось сохранить этот момент не только в памяти. Юзу гордо кивнула. Тоширо потер переносицу, весь красный от смущения. — Сколько из вас еще снимало это все на камеру? — обратился он ко всем. Окружающие радостными криками доступно дали понять, что никто не упустил возможности запечатлеть его предложение руки и сердца. Ну, кроме Бьякуи, разумеется. Тоширо застонал и закрыл лицо руками, запрокинув голову. Карин хотелось провалиться под землю вместе с ним. — Простите, капитан, — радостно вклинилась Матсумото, — но нельзя было пропустить такую сенсацию! Эта новость точно будет на обложке «Вестника» на следующей неделе! Да, Хисаги? Шухей хотел бы активно согласиться с ней, уже предвкушая, как следующий выпуск журнала разлетится в считанные секунды, но подавился словами, увидев, как его сверлят глазами Карин и Тоширо. Так что он просто откашлялся и на всякий случай убрал камеру с драгоценным отснятым материалом куда подальше. — А кольцо-то, покажи кольцо! — к ним пробралась Рукия, с интересом смотря на коробочку. Все вокруг сразу подхватили ее интерес. Тоширо, весь красный, как помидор, все надеялся исчезнуть с лица земли, но увы. Он взглянул на Карин, ожидая ее согласия. Она ему мягко кивнула. Тогда Тоширо вздохнул и достал кольцо все еще слегка дрожащими пальцами. Правда, она даже не смотрела. Ей было плевать. Она лишь внимательно наблюдала, как он снова берет ее за руки, как нежно его пальцы исследуют ее ладонь, как холодный металл кольца приятно обжигает тонкую кожу, как их пальцы переплетаются, согреваясь на морозе. Карин неотрывно смотрела на Тоширо. И когда он наконец снова посмотрел на нее в ответ, мир затих. Она моментально потерялась в его глазах, таких чистых и светлых, полных обожания и нежности. Сердце сладко трепыхалось в груди. Поздравления и крики окружающих приглушились, их лица и силуэты размылись. Карин видела перед собой только Тоширо. Ей был важен сейчас только он. — Я люблю тебя, — естественным образом слетело с губ. Но она не помнила — с чьих. Но это не имело для нее значения. Ничто не имело для нее значения, когда Тоширо снова накрыл ее губы своими. Карин была уверена только в одном — в этот самый момент она точно была счастлива.