Not Alone

Тоширо не мог вытерпеть то, какими глазами на него теперь смотрела Карин. Как слегка подрагивали ее поджатые губы, как дергались нижние веки всякий раз, когда он не успевал отвернуться и пересекался с ней взглядами. Когда ее взгляд, полный надежды на узнавание, встречался с его взглядом, пустым и холодным. Но он ничего не мог поделать. Ему нужно было играть роль сумасшедшего. Нужно было обмануть всех (обмануть ее). Убедить всех в своей невменяемости (убедить ее). Вынудить их пойти на крайние меры (вынудить ее). Это была подстраховка. На тот случай, если его рука дрогнет, и он не сможет сделать все сам. И вот он здесь. Опасный беглец, диагностированный псих, потенциальный самоубийца. Один посреди густого леса, а вокруг — вьюга, накрывшая поляну и окружающую ее чащу. И в самом эпицентре метели, в сердцевине своего урагана — он, намеренно отрезавший себя от окружавшего его мира. Чтобы ему никто не помешал. Прошлый вечер показал, насколько все далеко зашло. Тоширо уже сам не был верен в своей вменяемости. Но был уверен в своей опасности. А опасности он привык ликвидировать. Теперь он высвобождал столько энергии, сколько мог. Привлекал внимание Совета, других капитанов, кого угодно, кто мог свершить над ним суд, если он не сделает это сам. Старался очистить свои резервы, чтобы их максимально заполнил своей рейши пустой. Он ощутил некоторое шевеление в своей душе. Ощутил как опустошенные резервуары его рейши быстро стали заполняться ехидным существом. Тоширо наконец научился определять точный момент, когда пустой решал вылезти наружу. Тоширо почувствовал, как кожа под его сердцем взбугрилась, как быстро образующиеся складки начали приобретать форму, повторяя черты того, что запечатлелось, казалось, в самых глубинах его сущности. «Что это ты делаешь?» — внутри черепа липко пополз гадкий голос пустого. — Собираюсь избавиться от тебя, — ровно, не тая ответил Тоширо. Виски дрогнули от прокатившегося по ним изнутри смеха. «Интересно, каким же это образом?» — Убью себя — и тебя заодно. Тоширо даже не успел удивиться тому, как легко он это признал, как легко он это озвучил. Как легко он на самом деле был готов действительно это сделать. Что-то внутри него дрогнуло. И Тоширо отчетливо понимал, что это была не его дрожь. «Это ничем тебе не поможет. Ты лишь освободишь меня.» — Тогда почему ты так напуган? Пустой не ответил. Тоширо хмыкнул. — Ты ведь знаешь, не так ли? Знаешь, что происходит с душами капитанов после смерти. «Ты отправишься в ад раньше времени, и все. Только сам себе хуже сделаешь.» — Тоширо слышал хорошо скрываемую нервозность в словах пустого. — Ты прав. Я умру, и они отправят мою духовную энергию в ад. Но с чего ты взял…, — Тоширо дал себе посмаковать нарастающее беспокойство пустого, который уже понял, что сейчас услышит: — что я не возьму тебя с собой? Тоширо почувствовал, как понимание прошивает сознание пустого иглами страха. «Ты же понимаешь, что этим выроешь могилу только себе? Я лишь найду себе другой сосуд и все.» — И почему же ты не сделал этого до сих пор? Пустой вдруг замолк. Губы Тоширо дернулись в слабой улыбке. Поймал его. — Почему ты не нашел себе новый сосуд раньше? — насмешливо продолжил он. — Более здоровый, менее упрямый? Почему так долго сидишь во мне, почему не распространился по Сейрейтею? Почему сам столько времени подводил меня к краю, а теперь вдруг останавливаешь? Разве не к этому все шло? Чего ты вдруг испугался? Разве у тебя не все под контролем? Разве ты не взял меня под свой контроль? Молчание паразита кричало громче любых слов. Тоширо почти не мог сдерживать нервного, но полного злорадства смеха. Пустой взбунтовался, Тоширо чувствовал это в своих жилах, на кончиках своих нервах. Стоило ему моргнуть, и весь окружающий мир пропал. Он был в своем внутреннем мире. Темном и грязном, опороченном внутреннем мире. И в этой темноте он отчетливо видел пустого. Теперь видел. Тот стоял напротив него, дрожа от… от чего же? От гнева? Или все-таки от страха? — Так чем же тебя так пугает моя затея? Я умру, а ты просто пойдешь дальше, разве нет? Это твои слова, — первым подал голос Тоширо. — Да я бы давно ушел, если бы мог! — закричал пустой. Тоширо лишь молча следил за ним. — Я бы давно ушел! — выражение всеведущего треснуло, он наблюдал, как пустой теряет контроль. — Ты думаешь, я пробрался в общество душ с помощью тебя, чтобы гнить в тебе до конца дней твоих?! Ты должен был служить лишь транспортом для меня, а потом я бы накрыл все общество душ, как чума, я бы уничтожил вас, проклятых шинигами! Но ты и твой сранный дзампакто, этот Хьеринмару, чтоб его, не даете мне уйти! Это не я вцепился в вас, это вы вцепились в меня, как клещи, вы словно спец...! — он оборвал себя на полуслове, глаза расширились в неверии. Уголок губ Тоширо дернулся против его воли. Хотел ведь сдержаться и посмаковать это чувство еще немного, но злорадство одержало верх. — Мы словно — что? — он насмешливо наклонил голову, как часто делал пустой. Какая ирония. Теперь настала его очередь подражать ему. — Словно специально держим тебя? Специально не даем покинуть мое тело и распространяться эпидемией? — Тоширо больше не мог прятать своего злорадства. Пришло время платить пустому его же монетой. — Ты думаешь, я не понял? Думал, если заменишь мою рейши в моих венах своей, то в ловушке окажусь я, а не ты? Пустой оказался перед ним, близко-близко, в мгновение ока, схватил Тоширо за воротник косоде. Его черные безжизненные глаза блестели ненавистью. Шоком. Страхом. — Ты не сделаешь этого, — шея пустого дергалась, когда он с трудом выдавливал эти слова, вены на его лбу взбухли. — С чего ты взял? — спокойно спросил Тоширо. — Ты не хочешь умирать. Ты не хочешь умирать на самом деле, — он то качал головой, то вертел из стороны в сторону, словно сам не мог определиться, правда это или нет. Тоширо накрыл его руку своей. Сжал до хруста, так сильно, что пустой дернулся. Но теперь ему некуда было деться. Он сам загнал себя в эту ловушку. — А ты почитай мои мысли внимательнее, ты же можешь, — заискивающе прошептал Тоширо пустому на самое ухо, обдавая мертвое подобие кожи горячим дыханием. Он почувствовал дрожь. Забавно, как повернулись стрелки. — Ты блефуешь, — промямлил пустой, краем глаза Тоширо видел, как бегает его взгляд. — Ты знаешь, что нет, — Тоширо перехватил его руку и вывернул, сжал сильнее, вынуждая пустого изворачиваться вслед за ней, опускаться на землю. — Ты знаешь, что я давно не боюсь смерти. — Но ты... но я же помню... ты не хотел...! — Ты что-то путаешь, — Тоширо внимательно следил, как ошарашенный пустой медленно падает на колени перед ним, как в его глазах загорается понимание вперемешку с неверием. — Это был твой страх. Не мой. Единственный, кто из нас боится умереть, — ты. Ты боишься, что я умру и утащу тебя за собой. Что когда мою рейши перенаправят в ад, я возьму тебя с собой. А я возьму, — прошипел Тоширо, впиваясь пальцами в мертвую плоть своего клона. — Можешь мне поверить, я не упущу ни капельки твоих духовных частиц, я буду держать тебя, пока они не проведут ритуал, пока не отправят меня в ад, и я возьму тебя с собой, — он улыбнулся. — Как ты там говорил? «Я не оставлю тебя»? На лице пустого сменялся калейдоскоп лиц, калейдоскоп эмоций. Но среди всех его чувств Тоширо четко ощущал одно — страх. И этот страх принадлежал не ему. И этому страху он больше был неподвластен. Вот он снова снаружи, снова в центре бури. Внутри него все бурлило. Кровь в венах кипела, нервы словно воспалились все разом, но Тоширо было плевать. Это было его тело. Его и ничье больше. И никто больше не сможет убедить его в обратном. — Видимо, ты предпочтешь вечность гореть со мной в аду, вместо того, чтобы дать мне очистить твою душу и вернуть в круговорот душ. Что ж. Выбор твой. Он начал тянуть за ниточки. Одна за другой, тончайшие связи между ним и пустым вдруг оказались несъемными кандалами не для него. Пустой был везде. В каждой его клетке, в каждом уголочке его существа. Раньше это казалось проблемой. Но сейчас… разве это не значит, что и Тоширо — в каждой частице пустого? — Тебе следовало учесть, что если ты хочешь с кем-то слиться, чтобы взять над ним контроль… Силой воли Тоширо вытянул глубоко запрятанную маску пустого на поверхность. Он ощутил, как ее острые края впились в его кожу изнутри, как ее гладкая поверхность впечаталась в мышцы живота, под самым сердцем. Там, где она всегда и была. — … есть возможность, что под контроль возьмут тебя. Пустой внутри него бушевал. А Тоширо уже давно не чувствовал такого умиротворения. Его разум был абсолютно чист, как белое полотно неуверенного художника. На удивление, не было ни капли страха, ни йоты сомнений. Ничего. «Нет.» Только решимость. «Ты не сделаешь этого.» Он в последний раз огладил рукоять Хьеринмару, прощаясь. «А как же Карин, твоя ненаглядная?» Спустил руки по лезвию. Крепко сжал на середине. Кожа разошлась, ладони окрасились красным. «Стой.» Метель стихла. В голове — тишина. Только кровь стучит по барабанам перепонок. «Стой!» Пустой закопошился в его мозге, надеясь остановить уже прошедшие половину пути нервные импульсы. «Я передумал, стой!» Он направил меч на себя. «Не надо!» И с силой вонзил в очертания маски пустого на своей коже, очертания, отпечатавшиеся глубоко внутри его тела, в самой его душе. И попал точно в цель. Врата в его отравленный внутренний мир, его второе сердце. С каким облегчением он это сделал. В месте соприкосновения тела с лезвием появилось приятное тепло. Не только от крови. Тоширо горестно улыбнулся. Хьеринмару тоже прощался с ним. По животу потекла горячая кровь. Он вырвал сталь из недр своего тела. Кровь полилась ручьем, быстрым, сильным. Так же и время ускорило свой ход. Если солнечное сплетение было буквальным сплетением энергии, то Тоширо чувствовал, как нити его сил распутываются, разматываются и исчезают. Если солнечное сплетение было настоящим маленьким солнцем в его душе, он чувствовал, как оно гаснет, затухает, медленно и мучительно остывает, забирая со своим теплом и его жизнь. Периферией он заметил какое-то движение рядом. Краем уха уловил крик. Шок, неприятие, гнев. Боль. Его прошибло неверие. Он обернулся, боясь увидеть... Карин. Она бежала к нему: на лице застыл ужас, глаза болезненно краснели от слез. Впервые в его мысли закралось сомнение. Впервые он пожалел о своем решении. Она не должна была этого видеть. Он так быстро пожалел о своем решении. Тоширо видел все отрывками: как накренивается мир, как подкашиваются вдруг онемевшие ноги, как приближается земля. Словно он умирал на мгновение и возвращался вновь, в ее теплые руки, так вовремя подхватившие его, такие родные и любимые. Единственное, что еще удерживало его здесь. Она. Она что-то шептала... нет, наверное, кричала, просто он не слышал. Что она пытается сказать ему? Наверное, просит остаться. Да, точно, умоляет потерпеть еще немного, помощь уже в пути, ему просто надо еще чуть-чуть продержаться и тогда... А что тогда? Да неважно... Она такая красивая, его Карин. О, Карин, он бы хотел остаться еще ненадолго, все бы отдал за лишний миг рядом с ней, но земля, уже влажная и теплая от его крови, все притягательней, так и манит его хладеющее тело к себе... Он вообще-то очень устал. Он так сильно устал... Он хотел спать. Уснуть беспробудным сном и никогда больше не просыпаться... никогда не просыпаться... звучит хорошо... Но как же Карин? Она ведь расстроится, если он уйдет. Она обидится на него... Нет, только этого ему не хватало, она просто невыносима, когда обижена, нельзя этого допустить! Откуда-то он нашел в себе силы поднять руку, поднести к ее лицу. Погладить Карин по щеке. Успокоить ее. Раньше срабатывало: она прижималась к его ладони, блаженно вздыхала и тут же как будто все становилось хорошо, легко и просто. Почему-то сейчас не помогало. Почему-то сейчас она продолжала плакать, даже зажмурила глаза сильнее, когда слезы полились еще быстрее. Почему-то сейчас она содрогалась от его касания, отводила взгляд. Почему-то она отказывалась смотреть на него. Почему же, почему! Ему нельзя уходить сейчас, нельзя, поэтому нельзя… ... но земля такая мягкая, а веки все тяжелее... Но Карин...! На его щеку упала капля. Скатилась по скуле и затерялась в его ухе. Слеза. Карин плакала. Плакала над ним. Плакала из-за него. ... ох. Он вдруг вспомнил тот сон, самый первый, самый болезненный, он только сейчас понял. Болезненный не потому что он в нем умирал. А потому что в нем Карин плакала. Как сейчас. Карин плакала. Над ним. Из-за него. Снова. С его губ вместе с кровью сорвался горький смешок. Но звучал он больше как хриплый кашель. Пустой жестоко подшутил над ним. Все-таки последнего слово осталось за ним. Тоширо с трудом зашевелил обескровленными губами. — Карин… посмотри на меня, Карин… Он понимал, как это эгоистично. Как это, наверное, жестоко по отношению к ней. Но он так хотел увидеть ее прекрасные глаза еще раз, в последний раз. Но Карин не смотрела. Даже не поворачивалась. Она лишь качала головой, глотала слезы, жмурилась изо всех сил, но не смотрела. Почему, ну почему она не смотрела на него? Карин все пыталась зажать его рану, что-то сделать, но он потерял слишком много крови. Он больше не чувствовал ног. Металлический привкус во рту тоже пропал. Навряд ли у него перестала идти горлом кровь, но ее он тоже больше не чувствовал. Это плохо. Вообще ничего больше не чувствовал. Никакой боли. Не чувствовал, как кровь ручьями вытекает из исхудавшего живота, как онемение поднимается по телу, как жжет края раны холодный воздух. Ничего не чувствовал. Но почему же тогда в груди все еще так больно билось сердце? Он потерял столько крови, земля под ним уже пахнет металлом, но почему же тогда в нем еще осталась кровь, обливающая сейчас его сердце? Почему его сердце бьется так сильно, почему оно не сдается? Все его чувства покидают его, но почему же до сих пор так больно? Потому что Карин. Потому что плачет над ним. Плачет из-за него. Потому что не отпускает его, отказывается отпускать. Потому что все еще теплит в себе надежду спасти его. Потому что не сдается. Какое же право сдаваться имел он? Но вот и упрямое сердце начало биться медленнее, слабее, тише. Вот он больше не ощущал бархата ее кожи под кончиками своих пальцев. Вот он уже не слышал ее плача. А она все не смотрела на него. Последнее, что Тоширо еще чувствовал — влага на своих ресницах. Слезы в уголках мутнеющих глаз. — … посмотри на меня, — выдавил он, еле шевеля иссохшими губами. Он уже не просил: — … пожалуйста, посмотри, — он умолял. Но Карин все не смотрела. Почему, ну почему она отказывалась смотреть на него? Он всего лишь хотел, мечтал взглянуть в ее глаза, в эти прекрасные глаза, в эти самые любимые на свете глаза еще хотя бы раз. Последний раз. Тоширо хотел взглянуть в ее глаза до того, как навсегда закроет свои. Но Карин такая Карин. Как всегда — упрямится. А у него не осталось времени. Она так и не посмотрела на него. Но он не сводил с нее глаз до последнего вздоха.

***

Карин показалось? Ей показалось, так ведь? Это не могло быть правдой. Не мог он умереть у нее на руках. Он бы не посмел. Он бы не поступил так с ней, верно? Ей кажется. Она снова схватила его холодную руку — просто холодно вокруг, замерз, да и он всегда холодный, ничего нового. Не смогла нащупать пульс — конечно не смогла, она же вся дрожит, у нее кровь в ушах стучит, ей бы свой пульс утихомирить для начала. Приложила голову к его груди, затаив дыхание. К холодной груди. К неподвижной груди. Ни вдохов, ни выдохов. Ни единого стука. Она, наверное, просто в шоке, никак сосредоточится не может, вот и не слышит, как бьется его сердце, бьется ведь, наверняка бьется. Должно биться. Все нормально. На самом деле все наверняка нормально. Он просто уснул. Сейчас проснется. Вот сейчас! Карин вскинула голову, чтобы посмотреть ему в лицо, увидеть на нем блажь спящего, увидеть, как, словно круги на воде, по его лицу расползается пробуждение, как он вот сейчас разлепит веки, зевнет до слез, посмотрит на нее мутными после сна глазами… Его глаза и правда были мутными. Все так же смотрели перед собой, замерли в безуспешных попытках поймать ее взгляд. Ей не показалось. Его руки были мертвенно холодными. Его грудная клетка не двигалась. Его сердце больше не билось. Его глаза застыли навсегда. Карин стало трудно дышать. Горло сдавило. Она так и не сказала ему, что любит. Любит очень сильно и больно, до треска ребер от расширяющегося сердца. Карин, конечно, говорила ему эти заветные слова, как и он ей. Но то было два года назад, сказано словно впопыхах, почти не всерьез от того, насколько эти слова в тот момент так мало значили, вообще не рассматривались, как что-то важное и нужное. Да и «люблю» двухлетней давности так отличалось от «люблю» сейчас. Нынешнее «люблю», прошедшее вместе с ними столько счастья и столько горя, определенно было сильнее, прочнее, естественнее. Ах, если бы и сказать эти три заветных слова было так естественно, так же легко, как дышать друг другу в шею, как касаться кожи друг друга одними кончиками пальцев, как встречать губы внезапным поцелуем, если бы сказать «люблю« было так же просто, как показать. Но Карин из раза в раз сглатывала эти слова, кусала себя за язык и губы и прятала свое невысказанное «люблю» в глубине своей души, дожидаться идеального времени, идеального места... Прятала до тех пор, пока не стало слишком поздно. Пока не стало того, для кого она так трепетно хранила эти слова. Горе волнами начало окатывать ее с головы до ног. А потом яркой вспышкой ее согрело более свойственное ей чувство. Гнев. — Ну уж нет, — выдавила она, снова садясь ровно. — Умрешь ты у меня на руках, как же! Еще чего вздумал? — злостно шипела она сквозь слезы, злясь на него, на себя, на мир вокруг. Сколько она так просидела над ним? пару драгоценных минут или полчаса? Неважно. Она все равно попытается. И будет пытаться, пока не добьется своего. Ее взгляд цепко прошелся по его остывающему телу. Сердце перестало качать кровь, и красные ручьи замедлились. Карин стиснула зубы. Запихнула края его рваного косоде в рану, останавливая остатки кровотечения. Занесла руки на его грудной клеткой. Она добьется своего. — Думаешь, так просто бросить меня? Я Куросаки, забыл? Ты от меня так легко не отделаешься! Ладонь на ладонь, в замок, локти прямые. Два пальца выше мечевидного отростка. Нет ни единого шанса, что он сможет переупрямить ее, Куросаки. Карин закрыла глаза. Ей не нужна была его физическая рана. Ей нужна была его душа. Истерзанная, изрезанная. Ей нужно было найти брешь и закрыть. Она начала качать сердце, нагнетать вставшую в жилах кровь. Насыщать их своей рейши. У нее должно получиться. Она всегда была хороша в чувствовании духовных материй, верно ведь? В этом она была гораздо одаренней своего брата. Ей просто нужно было сосредоточиться. Найти эту тонкую нить души Тоширо, которая наверняка еще не успела покинуть этот мир Не могла успеть. Не имела права. — Даже не мечтай так просто уйти, — процедила Карин, пытаясь нащупать своими духовными связями еще не распутавшийся комок энергий его солнечного сплетения. — Я тебя из-под земли достану, слышишь? Найду, верну и потом сама лично убью за то, как ты меня напугал, — ее голос предательски дрогнул, когда она проглотила вновь подступившие слезы. Потому что она не могла найти. Ничего не могла найти. Ее руки снова начали дрожать. — Ну же… Ничего. — Ну давай же… Слишком поздно. — Ну пожалуйста, — щеки вновь исполосовали мокрые дорожки. Его души нет. Она все искала. В нем не осталось ни капельки духовной энергии. Все пыталась найти, нащупать… С поверхности раны внутрь начал расползаться липкий холод. Где-то здесь, где-то должно быть, должно… Он умер. У нее же всегда так легко получалось. Всегда: не успевал он появиться в городе, как она уже с точностью могла определить, где он. Как он. Ищет ли ее так же каждой клеточкой своего тела, тянется ли к ней каждой ниточкой своей души. Как она тянулась. Тоширо всегда тянулся в ответ. Все внутри нее сжалось. Он всегда тянулся в ответ. Поэтому она всегда его находила — потому что он этого хотел. А сейчас? Как ей найти его, если… Из ее горла вырвались рыдания. … если тянутся к ней больше некому? Карин сгорбилась над ним, легла грудью, мягкой и живой, на его — твердую и холодную. Уткнулась лицом в такую удобную, как для нее специально сделанную, выемку между его плечом и шеей. Теперь в этой выемке не бьется подключичная артерия, приятно отдаваясь в ухе стуком крови. Теперь там тихо. Ее всю скрутило. Холодная и сухая кожа его шеи исчертилась полосами ее слез. Карин взвыла, содрогаясь от всхлипов. Бесполезно, все бесполезно. Его кровь на ее руках уже начала остывать, густеть. По кончикам пальцев прошелся звон, резонирующий с фалангами. Очередной всхлип застыл в ее горле. Она видела. Слышала. Чувствовала. Как по тонкой коже ее запястий стекают капельки его рейши. Такой чистой, наивной, словно детской… не тронутой пустым. Карин посмотрела на свои руки. Браслет. Заляпанный кровью, со сломанной и много раз ремонтировавшейся застежкой. Со все еще блестящими подвесками в форме нарциссов. Серебро. Благородный металл. Гибкий, стойкий. Чуткий. Серебро накопило в себе духовные частицы Тоширо, когда он тщательно, скурпулезно, с душой выбирал ей этот подарок давным-давно, когда он волновался перед встречей, вертел подарок в руках в попытках успокоить разбушевавшееся сердце, волей-неволей напитывая его своей энергией. И серебро пронесло эту чистую энергию сквозь года. Чтобы сейчас ее частицы, капля за каплей, потянулись к подобным себе. И повели за собой Карин. Она натянулась как струна, следуя за еле ощутимыми корпускулами. Ей бы найти хотя бы кроху, хоть что-то, дальше дело за малым, у нее самой рейши хоть отбавляй. Ей не жалко поделиться с Тоширо. Хоть всю ему отдать. Лишь бы спасти. Все ее существо потянулось за крохами его души, еще теплившимся в этом теле. И когда она наконец нашла, толчки над его сердцем возобновились с новой силой. Ее рейши потекла по его жилам с удвоенной скоростью. Снег вокруг них озарился светом ее реацу. — Не пущу, — как в бреду шептала она, качая сердце. — Ни за что, — толкая кровь. — Никогда, — напитывая своей духовной энергией. — Я не позволю тебе уйти! Руки уже начинали дрожать, разгибались с трудом. Мышцы забились, заныли. А она все качала и качала. Наполняла его сердце кровью, энергией, всем, чем могла. Усталость давно ушла на второй план. Перед глазами маячила лишь его до сих пор недвижимая грудная клетка, его все еще пустующий взгляд в никуда, мимо нее. Но Карин могла чувствовать, что еще чуть-чуть, осталось совсем немного, буквально еще пара толчков, и она вернет его, вернет...! Кто-то с силой дернул ее назад. Она успела только замереть. Крики за спиной, над самым ухом, но она не слышит ни слова. В ушах встал звон. Время снова потекло мучительно медленно. Карин чувствовала, как ее оттягивают от него, как ей что-то пытаются донести, доказать, но все, на что она могла обращать внимание — это ее все еще сцепленные в замок руки, отдаляющиеся от груди Тоширо. От его все еще недвижимой груди, которая вот-вот должна была приподняться в судорожном вдохе. Но не успела. Карин естественной силой потянуло обратно. Она рвалась к нему, выбивалась из чужих рук, но ее обхватили со спины медвежьей хваткой, держали крепко, почти больно, тащили назад, подальше от него, дальше от Тоширо, нет, нет, верните ее к нему, верните его ей! Она, наверное, закричала. Истошно, разрывая глотку. Она же почти успела, у нее же почти получилось, почти…! — … Карин, хватит! — знакомый голос проорал в самое ее ухо. Всхлип застрял в груди. — Хватит, Карин, пожалуйста, хватит, — взмолился Ичиго, прижимая ее к себе, оттаскивая ее от Тоширо. — Перестань. Она лишь мотала головой, продолжала вырываться из хватки брата, стремиться растолкать набежавших шинигами перед собой, протиснуться к Тоширо… Ичиго с силой развернул ее к нему лицом. Отвернул от Тоширо. — Его больше нет, Карин, — сдавленно прошептал он. Что? Ей послышалось. Послышалось, да ведь? Куросаки прижал ее голову к своей груди: теплой и быстро вздымающейся от его учащенного дыхания. Именно такая должна была быть у лежащего в растаявшем от крови снегу Тоширо. Но — увы. — Его нет. Ей показалось. Да? Мимо них пробегали шинигами, один за другим, из четвертого, наверное, бежали мимо, бежали к Тоширо. Вот она заметила хаори своего капитана, она села перед Тоширо. Наверное, проверяла жизненные показатели. О, вот блондинистая голова Матсумото мелькнула в размытой периферии. Она уставилась перед собой в косоде брата невидящим взглядом. — Мне очень жаль, — выдавил Ичиго, прижимая ее к себе изо всех сил, стараясь оградить ее от горестей всего мира, защитить, как он всегда пытался. Но от горя ее не могло спасти ничто. И ничто не могло спасти их всех от нее самой. Она оттолкнула его, резко развернулась и уже собиралась бежать обратно к Тоширо, даже если придется проталкиваться силой, даже если придется напасть на своих, даже если придется уничтожить всех на своем пути, она продерется к нему несмотря ни на что, она не побоится свежей крови на руках, она и без того запачкана ею по локоть… Склонившаяся над ним Исане вдруг вскинула голову и сказала таким сильным голосом, какой Карин у нее никогда не слышала: — На носилки его и в отряд! Быстро! Некоторые замешкали, но были и те, кто ринулся выполнять ее приказ еще до того, как она договорила. Например, Матсумото. А вот она сама была в числе замеревших в шоке. — Что вы встали?! «Быстро» я сказала! Мы должны спасти его! — гаркнула Котецу, вернув шокированных в чувство. Еще несколько человек сдвинулись с места. Карин смотрела словно издалека, с дивана — на телевизор. Смотрела, как они подхватывают его бездыханное — или ей показалось, что…? — тело, как перевязывают плотнее, лучше, как перекладывают на носилки, поднимают, исчезают в шунпо… Карин дернулась. Они забрали его. Куда они его забрали? Куда? Верните, верните, она еще не закончила, верните! Она заторможенно потянулась туда, где только что лежало окровавленное тело Тоширо, и упала на колени в мокрую траву, воя и водя руками в слепых поисках одного лишь его фантома. Котецу взглянула на нее и уже привычным, пропитанным лаской и мягкостью тоном добавила: — Спасибо, Карин-сан. Ты молодец. Карин посмотрела на нее пустыми глазами. Что Исане имела в виду, она никак не могла понять. В голове такой туман… — Ты поддерживала его достаточно долго. Ты свое сделала, — Котецу взяла ее за руки. — Теперь дело за нами. В уголках ее глаз снова начали скапливаться слезы. Неужели…? Исане сжала ее ладони. — Мы вернем его. Ты дала нам шанс на это. Карин не могла выдавить ни слова. Не могла поверить. Она всей душой хотела услышать эти слова и теперь не могла поверить ни в одно из них. Тяжелая рука легла ей на плечи. Ее окутало тепло объятий. — Правда? — спросил Ичиго вместо нее. Котецу кивнула. А затем она встала и так же, как и ее подчиненные, быстрой поступью направилась в четвертый отряд. Спасать жизнь. «Ты дала нам шанс на это.» Карин задрожала. Она согнулась до самых колен и зарыдала. Ичиго обнял ее крепче. У нее получилось? У нее правда получилось? У него еще есть шанс? Все это правда было не зря? У нее правда… получилось спасти жизнь? Жизнь любимого. Рыдания сотрясали все ее тело, она задыхалась, заглатываясь слезами, но впервые за эти полгода она почувствовала облегчение. Ичиго гладил ее по волосам, как делал в детстве, и теперь у нее появилась надежда, что может быть… Может быть, все действительно наладится.

***

Юзу бежала по коридорам четвертого отряда как могла, еле поспевая за отцом. Не так она себе представляла первое посещение ОБщества Душ. Далеко не так. Она воображала, что окажется здесь в качестве подружки невесты на свадьбе сестры, или на помолвочном ужине. Или просто в честь какого-то праздника, какого-то радостного события, которые Карин и Тоширо хотели бы разделить с ней. Она надеялась разделить здесь с ними счастье. Но никак не это. Юзу никак не думала, что впервые окажется в загадочном и таком манящем Сейрейтее из-за такого горя. В одном из коридоров показались знакомые силуэты. Карин сидела на стульях для ожидания, повесив голову и уставившись в никуда, а Ичиго нервно расхаживал туда-сюда, периодически посматривая на двери операционного отделения. Заметив их, Юзу обогнала Ишшина с непонятно откуда взявшейся прытью и в следующую же секунду сидела на полу перед Карин, склоняя ее в свои объятья, крепко обхватив ее за плечи. Она не знала, что ее пугало больше — то, что случилось с Тоширо, или то, как на это реагировала Карин. Сейчас никак, точнее. По ее опухшим красным глазам, по отекшему лицу, по бледной серости кожи Юзу могла сказать, что Карин плакала. Много, сильно и долго. Карин, которая не плакала почти никогда с самой смерти мамы. Карин, которая всегда старалась выглядеть и вести себя старше, чем она есть, сильнее, чем она есть, увереннее, чем она себя на самом деле чуствует. Ее дорогая сестренка, закрывшая от всех свои чувтсва, показавшая их лишь одному человеку, плакала. А сейчас ее лицо не выражало ничего. Карин медленно подняла голову. Еле слышно прошептала, так, что услышала лишь Юзу: — Юзу..., — в глазах ни капли эмоций, только честное понимание самой себя: — я без него не смогу. И какой-то глубокой частью своей души Юзу поняла, что эти слова — страшная правда. Карин не сможет. Тоширо умрет, и вслед за ним умрет Карин. Нет, она не покончит с жизнью, не станет нелюдимой и обозленной на мир отшельницей, может быть даже найдет новую любовь. Но это будет другая Куросаки Карин. А та, первая, настоящая, которую они все знают и любят, умрет. Она не останется в мире, в котором нет его. Будет другая, чужая. А ее не станет. Возможно, и эта Карин — не первая, не настоящая, а вторая. А первая умерла вместе с мамой. Но Юзу знала, могла поклясться, что иногда видела тень этой маленькой четырехлетней девочки за улыбкой дерзкой старшеклассницы, за смехом уверенной студентки, в сощуренных от веселья глазах независимой женщины. Тень, которую из глубин ее души призывал Тоширо. Если эту тень никто больше не будет звать, силком вытаскивать на свет, то она исчезнет, раствориться во тьме разбитого уже дважды сердца. Поэтому Юзу молилась за жизнь Тоширо изо всех сил. Не только потому что считала его другом. А потому что он единственный, кто смог стать той тонкой ниточкой между Карин и миром. Между миром и ее сестрой, ее близнецом, ее второй половинкой. Юзу не могла потерять Карин во второй раз. Она нежно огладила щеки сестры, еще влажные после долгих слез, и притянула ее к себе, проходясь ладонями по волосам. Почувствовала сверху на своих плечах тяжелые руки отца, склонившегося над ними, укрывающим своим драгоценных дочерей от всех бед этого мира. Прекратилось нервное мельтешение Ичиго, он подошел к ним. Они сидели всей своей бедовой семейкой, уже разбитой, уже раненной смертью одного близкого человека. Им не оставалось ничего другого, кроме как оставаться вместе, пока над другим близким и ставшим уже родным висела коса смерти, готовая опуститься на его голову в любой момент. Им всем оставалось только ждать и молиться. И держать Карин так крепко, как они только могли. А потом из операционного крыла наконец вышла Исане, и ее лицо сказало им больше, чем они хотели бы знать.

***

Сначала он увидел свет. Затем свет замигал. Долго мигал, раздражающе так. С трудом открыв глаза, Тоширо увидел над собой потолок. Ослепляюще белый, с ослепляюще белыми лампочками, сменяющими друг друга. А между ними небольшие промежутки неосвещенного потолка. Он куда-то ехал, его куда-то везли. А лампочки, как в калейдоскопе, менялись с потолком: лампочка, потолок, лампочка, потолок… вот и мигание. Он закрыл глаза, казалось, всего на миг.

***

Открыл уже в темноте. В горле сухо, глаза режет. Все тело болит. Но это была приятная боль. Его собственная. Тело казалось таким… легким. Это таким легким было его тело до пустого? Уголки его губ слегка приподнялись, насколько ему хватало сил. Теперь его тело всегда будет таким легким.

***

В следующий раз, когда он открыл глаза, Тоширо увидел Карин. Зареванную, но, кажется, такую счастливую. Он увидел ее и понял, что теперь все точно закончилось. Он даже не успел обрадоваться этому как следует. Он снова закрыл глаза, проваливаясь в сон. Теперь, он этого не боялся. Теперь Тоширо был уверен, что проснется.

***

Но даже спустя много лет Тоширо продолжал просыпаться в холодном поту, боясь, что так и не очнулся в тот день. Даже спустя много лет он боялся, что спит до сих пор. Вот и сейчас: спина вся взмокла, сердце бешено стучит и отдается ударами крови в ушах, а воздух вырывается из носа короткими и быстрыми выдохами. Тоширо закрыл глаза и провел по лицу ладонью, пытаясь стряхнуть с себя беспочвенный страх. Прошло уже много лет с того злополучного дня, с того года, который имел все шансы получить звание самого худшего периода его жизни, хуже даже войны с Айзеном и войны с квинси. Много человеческих лет, правда. Всего-то каких-то десять лет. Для шинигами, прожившего в десяток раз больше, это как мимолетное мгновение. И как же счастлив он был, что теперь время также медленно текло и для Карин. Он повернул голову в ее сторону. Не надо было долго искать ее глазами: вот она, лежит подле него, вцепившись даже во сне, прижавшись к нему, словно он в любой момент мог исчезнуть. Раньше она не была такой. После стала. После всего, после того, как он очнулся, после того, как восстановился и вернулся домой, после того, как между ними долго, но упорно все налаживалось, уже после. Не то чтобы изменилась только она. Тоширо опустил взгляд туда, где лежала его рука. От пальцев до самого плеча тянулись тонкие, бесфактурные черные шрамы, повторяющие ход пораженных когда-то нервов. Много где у него теперь были такие. Самое большое сплетение этих шрамов было на его животе. Карин теперь в шутку называла его зеброй. Шутила, но все равно до сих пор не могла смотреть на них без толики боли в сжатых губах и чуть сощуренных глазах. Так что Тоширо не обижался, а лишь смеялся, пусть и предпочел бы, чтобы его сравнивали с тигром из-за этих «полос». — Для тигра ты должен быть рыжим, как Ичи-ни. А твои волосы белые, так что зебра, — всегда отвечала она. — Ну хотя бы снежный барс тогда уж. Они же тоже черно-белые, — не оставлял попыток выклянчить более крутое прозвище Тоширо. А она лишь показывала ему язык и смеялась, и на этом маленький спор заканчивался, потому что Тоширо был готов зваться хоть «нудным королем гномов 3000», лишь бы она продолжала улыбаться ему. Да и «зебра» не так уж и плоха. Просто вспомнив об их глупых перепалках, он не смог сдержать тихого смешка. Как же он был счастлив, что все вернулось на круги своя. Что они снова — все еще — вместе. Что он снова причина лишь ее смеха, а не слез. Что он снова может обнимать ее, держать в своих руках, и она не вздрогнет, не поморщится, не оттолкнет. Что у него снова есть силы держать ее, как зеницу ока, как самое драгоценное, что есть в его жизни. По крайней мере, до недавних пор этим статусом обладала лишь Карин. А сейчас дверь в их спальню приоткрыло еще одно его несметное сокровище, пытаясь незаметно пробраться к родителям. Тоширо беззвучно хмыкнул и закрыл глаза, притворившись и дальше спящим, подыгрывая сыну. Он мог слышать робкий топот маленьких ножек и шорох волочащейся по полу мягкой игрушки. Вот в ногах появилось какое-то копошение, пока их трехлетний ребенок, сопя и пыхтя, забирался на слишком высокую для него кровать. Под ухом у Тоширо прозвучал сдавленный смешок. Карин явно прикладывала огромные усилия, чтобы продолжать лежать с закрытыми глазами, даже если ее лицо уже растрескивалось от улыбки. От того, что ей было смешно, ему самому стало еще смешнее, уголки губ и нос предательски задергались в попытках сохранить лицо. Наконец Дэйки добрался до середины матраса и подпрыгнул, явно намереваясь разбудить их шумным приземлением на них. Но они действовали на опережение. Карин и Тоширо откатились в разные стороны, а когда мальчик приземлился акурат между ними, никого не задев, повернулись обратно, схватив его и защекотав в четыре руки. Слушая моментально разнесшиеся по дому радостные визги и смотря на слезы смеха, Тоширо был рад, что он не его месте. Чувствительность к щекотке сын явно унаследовал от него. Тоширо мог только просить у него прощения в своей голове и продолжать нещадно щекотать. И так теперь начиналось почти каждое его утро: лицо любимой жены сразу после пробуждения, лицо любимого бесноватого ребенка следом, смех и радость, наполнявшие дом день ото дня. Тоширо даже не мог представить себе, что когда-то будет так счастлив, как сейчас. Все было настолько хорошо, что страх того, что это все сон, раздавливал его легкие изнутри с той же силой, что и радость от всего происходящего. Но не было ни единого шанса, что это сон. Тоширо регулярно проверялся в четвертом, в двенадцатом, проходил обследования на наличие ремиссии, если этот термин можно было применять здесь. Все было чисто, уже десять лет — ничего. Пустого и след простыл. Все кончилось. План Тоширо сработал — он перехитрил пустого. Не оставил ему выбора. Даже если это не сам Тоширо вытравил маску на поверхность, то он смог напугать пустого адом, чтобы тот из двух зол выбрал меньшее. У него получилось. Теперь все позади. Но всего за полгода своего активного действия пустой оставил неубираемый след на душе. И как бы Тоширо ни старался, сколько бы времени ни прошло — этот страх проснуться и не увидеть рядом ни Карин, ни их ребенка, проснуться все в тех же осколках на полу в темноте — этот страх не оставит его уже никогда. Ему оставалось только из раза в раз открывать глаза в надежде увидеть новый день. И молиться, что за этим днем последует еще один. И так год за годом. Год за годом просыпаться и становится немного счастливее каждый раз, когда он понимал, что это — его новая реальность.

***

— Дэйки, ты все взял? — обратилась к сыну Карин, пока они все обувались в прихожей. Дэйки замер на несколько секунд, зашевелил пальцами, перечисляя себе под нос, что он должен был сложить в свой маленький рюкзачок, а затем удовлетворенно и размашисто кивнул. — Тогда пошли, — Тоширо протянул ему руку, и мальчик радостно схватился за нее, вызвав у своего папы улыбку от разницы размеров их ладоней. Они вышли из дома, ожидая, пока Карин закроет дверь и присоединиться к ним. — Ну что, в садик? — поинтересовалась Карин, тоже беря сына за руку. Дэйки снова размашисто кивнул, вызывая у Тоширо нервозность, как бы его головушка не оторвалась. — Не будешь в этот раз плакать, как только мы с мамой уйдем? — Не буду! Тоширо переглянулся с Карин — они оба были готовы к тому, что и сегодня он будет сидеть с кем-то из них на работе. Она улыбнулась ему, и он не сдержал улыбки в ответ. Никогда еще реальность не была такой прекрасной.

***

По крайней мере, до момента его вхождения в офис. Этим утром Сейрейтей вновь окончательно проснулся от крика одного капитана на одного всеми печально известного лейтенанта. Матсумото, сонно потирая заспанные глаза, приподнялась с дивана и недовольно уставилась на источник шума. Тоширо стоял в дверях и злостно раздувал ноздри, пока стены вокруг него покрывались коркой льда. Он бы вошел, да разбросанные повсюду пустые бутылки мешали. — Капита-ан, ну вы чего так орете спозаранку? — жалобно протянула Рангику, широко зевая. У Хитсугаи задергался глаз. — Матсумото, это что? — он пнул одну пустую бутыль, и та покатилась в сторону лейтенанта. — Это? Это бутылка, не видите что ли? — захлопала глазами Матсумото, строя из себя невинную овечку. Лед опасно захрустел. — К сожалению, вижу, — процедил сквозь зубы Тоширо. — Меня интересует, почему я вообще вижу с утра в своем кабинете пустые бутылки из-под алкоголя?! — Ну так… это… это ж ну этот…, — Рангику с похмелья силилась связать больше пары слов, — так день рождения же! — У кого?! — уже на грани терпения заорал Тоширо. — У вашего с Карин-чан сынышки же! — весело крикнула она в ответ. У него задергались оба глаза. Он не знал, что так бывает. — День рождения Дейки был неделю назад, — прошипел Тоширо. — Ну так я праздную до сих пор, — гордо отчеканила Матсумото. Пожалуй, самым главным доказательством того, что это все было реальностью, была Рангику. Будь это его сон, она бы реально работала. Хитсугая, в попытках взять себя в руки, оглядел кабинет на поиск еще больших повреждений. Зацепился глазами за пустой стол. Только что сошедший со стен лед снова затрескался. Он подошел к столу, постучал по дереву пальцами. — Матсумото. — Да? — Где отчеты, о которых я говорил тебе вчера? Она всполошилась. — Отчеты? А… эм… какие отчеты? — Те отчеты, — вкрадчиво стал объяснять Тоширо, — которые должны быть направлены в первый отряд на подпись сегодня. Где они? — Ах, эти-и! Я заполнила их, все сделала! — она активно закивала головой. — Они должны быть где-то… где же…, — теперь Рангику как вслепую шарила руками по столу и дивану вокруг себя, — были же, я видела же… Ах, вот они! — она победно достала один лист из стопки как подтверждение. Лист, залитый сакэ. Как и все остальные под ним. С лица Матсумото сошли все краски. — Как будешь объяснять это? — спокойно, как спокойно бывает море перед бурей, спросил Тоширо. Рангику спрятала лист за спину. — Ну… вы же знаете, не для работы создана я, — нервно посмеялась она. — Я и работа — вещи несовместимые. — Да. А знаешь, что еще несовместимо? — не по-доброму заулыбался Тоширо. — Ты и твоя премия! Можешь, кстати, помахать ей ручкой, потому что в этом месяце ты ее не увидишь! — Но капита-ан! Как вы на одном окладе жить предлагаете?! — взвыла Рангику. — Не знаю! Придется тебе попробовать! Матсумото заныла во весь голос, строя жалобные глазки и давя ему на чувство вины. Он возвел глаза к нему. — Ох, ладно, ладно! Даю последний шанс! Если успеешь переделать документы и отнести их куда надо и кому надо в срок, то… я, может быть, подумаю над сохранением твоего денежного поощрения. — Спасибо, капитан! Вы самый лучший на свете капитан, вы это знаете? — она радостно схватила пухлую стопочку испорченных документов и побежала их перепечатывать. Тоширо только вздохнул и закатил глаза. Утро только началось, а он уже устал.

***

— Какую сказку на ночь хочешь сегодня? — Карин помахала яркими книжками. — Про прицессу и дракона! — восторженно ответил Дэйки, слишком возбужденно для ребенка, которому пора было спать. — Опять? — удивился Тоширо, беря нужную сказку и садясь рядом с кроватью сына. — Да! Мама будет принцессой, а ты — драконом, который в нее влюбился! — Дэйки, мы читаем тебе эту сказку по ролям каждый вечер, неужели тебе не надоело? — со смехом спросила Карин, садясь рядом с Тоширо. — Ты же эту историю уже наизусть знаешь. — И что? — искренне спросил ребенок, устраиваясь поудобнее на подушке. — Это моя любимая сказка. Почему я не могу слушать любимую сказку каждый день? Они удивленно посмотрели на него пару секунд. Им все еще непривычно было слышать от него иногда сложные предложения. Дети правда так быстро растут? — Можешь, — наконец ответил Тоширо. — Конечно, можешь. — Итак, — Карин прокашлялась, начиная читать. — Давным-давно, в далеком царстве, в далеком государстве, жила-была принцесса… Мало того, что им приходилось читать одну и ту же историю каждый день, им нужно было читать ее по несколько раз в день, потому что она ну слишком нравилась Дэйки, и он от нее только взбудораживался и еще меньше хотел ложиться спать. Чего нельзя было сказать о них. Они уже всерьез задумывались о том, чтобы заставлять его бегать перед сном, пока не устанет. Но боялись, что он так и до утра пробегать может, потому что, кажется, запасы энергии у маленьких детей в неисчесляемое количество раз превосходили запасы взрослых. Бесконечные шутки Карин, каждый раз превращавшие одну и ту же сказку во что-то новенькое, ничем не помогали. Все-таки смеющийся до коликов ребенок тоже был далек от состояния сна. Но Тоширо ничего не мог поделать. Да и не хотел. Когда Карин расходилась, он лишь молча откладывал книгу и наблюдал за сценкой, которую она разыгрывала перед сыном и в которую обязательно втягивала и его, как только замечала, что он слишком долго сидит и молчит. А он просто глаз оторвать не мог от них. Не мог налюбоваться женой и ребенком, не мог нарадоваться, что это все взаправду, что это все с ним. Так что он просто молча наблюдал за ними, такими похожими друг на друга, и чувствовал, как его сердце наполняется любовью. Вот и сейчас Карин ушла в какие-то дебри, не имеюще ничего общего с оригинальной сказкой, Дэйки во всю хохотал, Тоширо с улыбкой наблюдал за ними. А потом лампа начала странно мигать. Он отвлекся на ставший вдруг неровным свет. Поморгал. Все прошло. — Батарейки поменяю завтра, — тихонько сказал Тоширо. — Пальчиковые же здесь, да? У нас остались? — он повернулся к Карин, но… Никого не увидел. Моргнул еще раз. Ее нет. Внутри похолодело. Он перевел взгляд на кровать. Никого. Кровать заправлена и не тронута. Ребенка нет. Посмотрел на дверь: может, они спрятались в коридоре, хотят пошутить над ним? Двери нет. Голая стена. Тоширо задышал чаще. Он с силой протер глаза, надеясь стереть наваждение, точно наваждение, что же еще, не могли же они просто так исчезнуть, ему просто кажется… — Тоширо, все нормально? — шепот Карин вернул его на землю. Он ошалело уставился на нее. Она в ответ смотрела обеспокоенно. Тоширо обвел взглядом комнату. Дверь на месте, Карин рядом, ребенок в постели. И даже он смотрел на него с долей тревоги. — Папа, ты чего? — Дэйки нервно сжимал и расжимал края одеяла. А вот эту привычку он точно у отца подсмотрел. Тоширо кивнул, еще раз протирая глаза. — Да, да, все в порядке. Простите, я, наверное, просто очень устал. Засыпаю на ходу. Карин положила ладонь на его колено. — Иди спать, я сама его уложу. — Да, папа, иди отдыхай, — взволновано подхватил Дэйки. — Ладно-ладно, раз вы так настаиваете, — Тоширо ничего не оставалось, кроме как поднять руки в капитуляционном жесте. Он встал, поцеловал сына в лобик, Карин — в краешек губ, заставив этим Дэйки смущенно отвернуться, и вышел из комнаты в темный коридор. Уже выйдя за дверь и прикрыв ее за собой, он услышал шепот из комнаты: — Мам, ты же говорила, что папа больше не болеет? Он замер. — Так и есть. — Почему тогда он иногда… такой? Его сердце больно сжалось. — Понимаешь, солнышко…, — слегка замялась Карин, подбирая подходящие слова: — есть некоторые вещи, от последствий которых не избавиться никогда. Тоширо поджал губы и быстрее направился в спальню, не желая слушать этот разговор и дальше. Он не хотел думать лишний раз о том, что его ребенку приходиться узнавать такие вещи так рано. Из-за него.

***

И так день за днем, неделя за неделей. Месяц за месяцем. Снова зима. Его когда-то любимая, до истории с пустым, зима. Холодная и темная. И снова лампочка странно мигает. Тоширо сидел на кухне и тупо смотрел на неровное свечение лампочки, словно загипнотизированный, возможно, даже немного напуганный, что ему снова начнет что-то мерещится, смотрел и смотрел… — Тоширо? — Карин похлопала его по плечу сильнее. Он вздрогнул. Поморгал, наблюдая в поле зрения темные пятна от долгого смотрения на свет. Опустил голову. — Давно я так… залип? — тихо спросил он. Карин сжала губы и отвела взгляд. — Ясно, — вздохнул он. — Все хорошо у тебя? — она протянула руку к нему, аккуратно беря его ладонь в свою. — Ты в последнее время какой-то рассеянный. Часто так замираешь. Тебя что-то беспокоит? — Нет, нет, все в порядке, — Тоширо замолк, нахмурился. прислушиваясь к себе, пытаясь понять, правду ли он говорит. — По-моему да, все нормально. Сам не знаю, чего это я. — Может, тебе стоит взять отпуск? — В ближайшем времени не могу, — он покачал головой. — Ты все же постарайся больше отдыхать, ладно? — Карин поймала его взгляд и вцепилась в него. Как он мог отказать ей? — Я постараюсь, — Тоширо сжал наконец ее ладонь в ответ. Все-таки, реальность не всегда была идеальной. Что ж, он определенно мог смириться с этим. Это лишь подтверждало, что это все — правда.

***

Даже в кабинете психолога лампочка странно мигала. Самым непонятным было то, что Тоширо никак не мог понять — а что именно странного было в этих миганиях? Вроде лампочки как лампочки. Ну на грани перегорания. И все же… Ему явно стоило снова начать пить таблетки. — Меня тоже раздражает эта лампочка, — сказала в затянувшейся тишине психолог, вытакивая Тоширо из транса, в который его погрузило мигание. — Я все прошу заменить ее мне. Хотите, я выключу свет, посидим с настольными лампами в этот раз? В его ушах прозвучал какой-то щелчок. Словно пробки выбило. Он и не знал, что все это время у него звон в ушах стоял. Тоширо сглотнул и перевел взгляд на терапевта. — Да, пожалуйста. Выключите.

***

Еще месяц. У него глаза уже болели. Тоширо минут двадцать стоял под уличным фонарем и тупо смотрел, как тот нескладно мигает. Стоял и смотрел, пытаясь найти какую-то закономерность в затухании света. Это было странно. Уж больно много лампочек вокруг него ломаются. Дома, в офисе, у психолога, на улице, даже в главном зале первого отряда. Или это он просто вдруг зафиксировался мыслями на этом и теперь обращает на это всегда внимание? Ему надо почистить разум. Он ведь ради этого и вышел на прогулку. Тоширо встряхнул головой и двинулся дальше. Фонарь за спиной опять погас. Когда его свет вновь озарил дорогу, на тропинке вытоптонного снега сидела до боли знакомая черная кошка Тоширо встал перед Куро. — Давненько я тебя не видел, — тихо сказал он в свой шарф. В ответ послышалось мяуканье. — Кушать хочешь? Утвердительное и напористое «мяу». — Ну конечно. Хоть раз бы отказалась, — фыркнул Тоширо, и у его прогулки вдруг появилась вполне физическая цель. Они вместе побрели в сторону магазина. И там мигала лампочка. Прямо над головой Тоширо.

***

Тоширо лежал в постели, боясь пошевелиться. За окном — глубокая ночь. Он только проснулся от кошмара. Но холодный пот продолжал стекать с его висков не по этой причине. С ним говорил Хьеринмару. И он говорил: «проснись».

***

Ночь. Он один на кухне. Свет горит. Мигает. На кухне посередине стол. За столом —Тоширо. На столе — нож. Тоширо пристально смотрит на холодное лезвие. Руки лежат по обе стороны от ножа, кулаки то сжимаются, то нервно расжимаются. В ушах звенит. Набатом бьют слова Хьеринмару. Проснись. Проснись. У него задрожала нижняя губа. Не может быть. Ну не может этого быть. Неужели… опять? Он одними глазами пробежался по комнате вокруг, все еще не шевелясь. Вроде бы ничего не тает, ничего не темнеет, не превращается в водопады чего-то черного и вязкого. Кухня как кухня. Все та же. Вернулся глазами к ножу. Если это правда… Если правда сон… Тоширо нервно взялся за рукоять. Если правда сон…. Он знал, что ему нужно делать. Он облизнул пересохшие губы. Направил нож на себя. Вдох. Выдох. Один удар и все. И он точно проснется. И все точно наконец закончится. Но что если… если это все-таки реальность? Если это не сон…? Но если все-таки сон? Если прямо сейчас Карин, его любимая Карин, льет там над ним слезы, пока он… здесь? Ради Карин, ради Карин он готов рискнуть, ради нее… А если нет никакой «тамошней» Карин, есть только эта, она настоящая, ведь это не сон? И она остнется одна, действительно одна, с ребенком на руках, он их бросит этим глупым поступком из-за каких-то галлюцинаций? А если у него не получится? Как ему потом им в глаза смотреть? Что о нем подумает Дэйки, их мальчик? Сердце защемило. Что, если нет никакого Дэйки? Нет никакого дорого сердцу ребенка, их общего чада, второго солнца в его жизни, нет, ведь если это все сон, этого всего нет, его тоже нет… А если не сон? А если сон? А если нет? Нож со звоном упал обратно на стол. Цена за правду была слишком высока. И Тоширо не готов был ее заплатить.

***

Терапевт сидела, сложа руки на коленях и внимательно изучала его взглядом. Ох, как он ненавидел, когда она так на него смотрела. — Вы говорите…. у вас была попытка суицида? — осторожно начала она после затянувшегося молчания, когда он закончил рассказывать. Тоширо вздохнул. — Я бы расценивал это так, да. — Все, как в прошлый раз? — ее голос ровный и спокойный. Это раздражало. — Да, — он сглотнул. Его голос — хриплый, слегка дрожащий. Говорить было больно. — Как в прошлый раз. Мне начинает казаться, что это все на самом деле — сон. Что я сплю, — у него участилось дыхание, в груди неприятно закололо. — И вы решили проснуться, используя старый проверенный метод? — ...да, — он ответил с задержкой, еле проглотив ком в горле. Ручка заскрежетала по бумаге. Бесит. Он прикрыл глаза. Вдох, выдох. Она хороший специалист, она делает свою работу, она помогает, действительно помогает. Просто жутко бесят ее вопросы, этот скрежет ручки, этот свет, тон ее голоса, бесит, бесит… — У вас есть мысли о том, что могло послужить триггером? — Не знаю. Ничего в голову не приходит. Он откинулся на спинку своего кресла, уставившись в потолок. — Хотя… Психотерапевт внимательно следила за ним, он чувствовал. — Лампочки, — наконец сказал Тоширо. — Лампочки? — повторила она, застигнутая этим ответом врасплох. — Да. Лампочки, — его как будто заклинило. — Повсюду, куда ни приду, везде мигают лампочки. Как будто все разом перегореть хотят. Дома, в офисе, в отрядах, даже здесь мигает одна прямо надо мной, так бесит, жутко бесит… — Капитан Хитсугая. Он наклонил голову, снова посмотрел на врача. — Все лампочки в этом кабинете работают исправно.

***

Карин долго смотрела на рецепт новых лекарств, которые ему выписали. Он наблюдал за ней. Наблюдал, как задрожали ее руки, как поджались губы. Как увлажнились ее глаза. Как в них проступил страх, давно забытый страх, давно пережитое горе. Она прижала ко рту сухую ладонь и зажмурилась на мгновение. Рвано вздохнула. Посмотрела в сторону. Наконец — на него. Ему захотелось провалиться под землю. Стало так стыдно. Как будто он специально видит галлюцинации снова. Как будто специально решил спустя столько лет затишья вновь нарушить идиллию, к которой они наконец пришли. Тоширо понимал, что это не так, что вины его здесь нет, что Карин вовсе не поэтому смотрит на него сейчас с такой болью и слезами, понимал, все понимал, и все равно… Он виновато отвел взгляд. Карин покачала головой и обняла его за шею, склоняя к себе ближе, показывая, что она рядом. Как всегда — рядом. Тоширо закрыл глаза, сжав веки сильно-сильно. Уткнулся лицом в ее плечо. Он не знал, у кого из них первым пошли слезы.

***

Три месяца он пил новые таблетки. Три. И ничего. Никакого эффекта. Лампочки все мигали. Хьеринмару все умолял проснуться. Во внутренний мир он попасть никак не мог. Побочка. Из остальных изменений — только тревога усилилась. Три месяца прошли, а он только все больше и больше запутывался в хаосе мыслей. Опять. Если это правда сон? Если пустой не повержен? Если у него не получилось? Если он сейчас спит, он сейчас в коме? А если нет? А если — не спит? Если это все — реальность? Если не сон? Если, если, если, если…

***

Хьеринмару как с цепи сорвался. «Проснись, проснись, проснись…!» Тоширо вертелся на кровати. «Очнись, хозяин, умоляю тебя, очнись же!» Голова растрескивалась. «Проснись же!» Тоширо со стоном закрыл лицо подушкой. Надавил, словно пытался задушить сам себя. Он больше не мог этого выносить.

***

Снова ночь. Он снова один на кухне. Снова за столом. На столе — снова нож. Снова по бокам от него — руки. Нервно сжимаются кулаки, расжимаются. Шансы равны. Пятьдесят на пятьдесят. Сон или явь. Реальность или самый сладкий кошмар. Нож либо спасение, либо приговор. Но готов ли он рискнуть? Готов ли проверить? Готов ли поставить идеальную жизнь, где все наконец наладилось, жизнь, где все наконец хорошо, жизнь, в которой воплощаются его мечты, на кон? Готов ли поставить на кон все из-за, возможно, каких-то галлюцинаций? Ведь если ему правда все мерещится, если голос Хьеринмару — это вовсе не Хьеринмару? Но разве в таком случае таблетки бы не помогли? Да кто знает, они же новые, не изученные еще до конца… Тоширо вцепился в волосы и сжал. Голова раскалывалась от бесконечных «если». Что он делает вообще? Сидит один на кухне посреди ночи и решает, стоит ли ему убивать себя или нет. Истеричный смешок вырвался из его горла. Это безумие. Он безумен? Тоширо спустил ладони с макушки на лицо. — Пап? Медленно отвел руки в стороны. — Пап, что ты делаешь? — Дэйки сонно потирал заспанные глазки. Его любимая плюшевая игрушка как всегда верное волочилась за ним. Тоширо помолчал немного, собираясь с мыслями. — Ничего, — наконец ответил он. Резко встал, взяв нож в руки, и повернулся к ящикам со столовыми приборами. Открыл один. — А ты почему не в постели? Уже поздно, ты должен спать, — тихо спросил Тоширо, кладя нож обратно в ящик. — Я пить захотел. — Сейчас я налью тебе, — Тоширо двинулся к кружкам. — Пап, у тебя все хорошо? Он замер. Молчал. Долго молчал. — Нет, — совсем тихо ответил он. — У папы… не все в порядке. Но ты не переживай, это ничего страшного, — Тоширо повернулся к сыну с натянутой на лице улыбкой. — Скоро все будет хорошо. Дэйки сверлил его взглядом пронзительных глаз своей матери и подошел ближе. Протянул свою игрушку. — Держи. Тоширо, непонимающе моргая, переводил взгляд с ребенка на игрушку и обратно. Сел на одно колено, чтобы быть на одном уровне с сыном. — Спасибо, солнце, но это твоя игрушка, я не могу… — Возьми, — Дэйки упрямо всучил плюшевого кита ему в руки. — Дэйки… — Он помогает мне, когда я не могу заснуть. Или когда мне страшно, — делая паузы, подбирая слова, начал Дэйки. — Я обнимаю его крепко-крепко, — он забрал ненадолго игрушку обратно и стиснул: — Вот так. И сильно жмурюсь, — он сжал веки. — И не открываю глаза, пока не проснусь утром. Он отдал китенка обратно Тоширо. — Попробуй. Тоширо то открывал, то закрывал рот. В глазах защипало. Он приставил пальцы к уголкам глаз, собирая слезы. Сглотнул. — Спасибо, сынок, — с трудом выдавил он, потрепав мальчика по голове. — Я обязательно верну его тебе завтра с утра. Уверен, сегодня он поможет мне заснуть. Дэйки радостно улыбнулся ему и пошел прочь из кухни. Так и не выпив воды, которую ему налил Тоширо. Но вдруг он остановился в проходе. — Ты скоро вернешься к маме? — Да-да, я уже иду спать. — Нет, — Дэйки обернулся. — К настоящей маме. Она тебя ждет. Тебя там многие ждут. Плюшевый кит выпал из рук. Дэйки наконец вышел из кухни. Исчез в темном коридоре. И теперь Тоширо был уверен, что в этом коридоре — пустота. Что там ничего нет. Ни лестницы, ни коридора, ни ребенка. Мир не существует за пределами этой кухни. Потому что ее тоже не существует здесь. Замигала лампочка. Тоширо больше не колебался. Нож снова оказался у него в руках.