Тот, кто горит на пределе

Гаражи после финиша VALKYRIA Dynamics Запах горелого карбона, масла и перегретого металла будто впитался в кожу. Пот стекал по позвоночнику, как ртуть — тяжело, липко, невыносимо. Селина едва держалась на ногах, когда Элин Севандер подняла на неё взгляд. Тот самый спокойный, ледяной взгляд, в котором можно утонуть, если ослабнешь. — Ты зажала поворот на седьмом, — произнесла Элин негромко, но в ангаре стало тихо, будто она рявкнула. Селина молча мотнула головой, сжав в кулаке комбинезон. На её висках блестел пот, а волосы прилипли к вискам. — Он подрезал меня, — выдохнула она. — Если бы я не ушла... — ...вы бы оба ушли в гравий, — закончила Элин. — Но это не оправдание. Ты ведёшь гонку, не войну. Мира прислонилась к ящику с инструментами, вытирая руки ветошью. В её лице не было осуждения — только тяжёлая, хриплая усталость. — Крыло повредилось ещё на четвёртом, — сказала она. — Ниэль держал темп, но ты не слушала нас. — Я слушала трассу, — отрезала Селина, и голос дрогнул. Она устала. Сильно. До озноба. — Иногда она говорит громче. Эмиль стоял в стороне, поправляя наушники. Его глаза задержались на ней чуть дольше, чем следовало. — Двигатель выдержал. Но он плакал, — тихо проговорил он. — Так звучал мотор твоего отца в '07. Помнишь? Селина закрыла глаза. И почувствовала, как дрожит. Не от боли. От того, что всё ещё жива. TYRANT Novatech В ангаре было стерильно, как в операционной. Райнер скинул шлем, словно сбросил с головы камень. Влажные пряди прилипли к шее, пот капал с подбородка. Он присел на ящик с надписью Pirelli, прислонившись к стене, и тяжело выдохнул. — Ты на секунду опоздал с торможением на «бутылке». Почему? — Сильвия Монкрифф не смотрела на него. Она уже изучала распечатку телеметрии, сухая, как игла. — Потому что я человек, а не калькулятор, — буркнул он. — Там был ветер. Ты бы почувствовала, если бы сидела внутри. — Я не чувствую. Я считаю. Это и спасает от провалов, — она откинула листы. — Но ты удержал позицию. Это зачтётся. Мин-Хо подошёл с планшетом. Его голос, как и всегда, был спокоен: — Давление в правой задней скакнуло на четвёртом круге. Подозреваю разгерметизацию. Но ты справился. Хладнокровно. — Хладнокровно? — Райнер усмехнулся. — Я чуть не вывернул себе позвоночник на последнем входе. У меня ещё в ушах звенит. Талия стояла у моторного отсека, сжимая тряпку так, будто это она виновата в перегреве. — Я должна была сменить трубку охлаждения перед стартом... — прошептала она. — Я знала. Чёрт, я знала. Райнер бросил на неё короткий взгляд и встал. Он шёл, тяжело ступая, подошёл и положил руку ей на плечо. — Мы все знали, Талия. Но ты — наш мотор. И ты всё ещё работаешь. CERBERUS Track Division Темно. Почти не включен свет. Тихо, как в штабе после боя. Ингам сидел, опершись на колени, взгляд уставился в бетонный пол. Костюм прилип к телу, и всё внутри гудело от перегрузки. От жара. От мыслей. — Ты стабильно терял по две десятых на выходе, — голос Хенрика был как гравий. Редкий, твёрдый, неизбежный. Ингам не отвечал. — Почему? — Он давил. Специально. Я знал, что если отпущу педаль, он сожрёт. А если нет — я рискую всеми. Я выбрал... рискнуть. Ода подошла, поставив рядом бутылку воды. — Ты не подвёл, — сказала она тихо. — Но если бы Влад тебя не прикрыл на «гарпуне»... вы бы оба пошли в отбойник. — Он был прав. Я был слишком прямолинеен. Йоонас молча стоял у стены, на его лице застыла тень. Он посмотрел на Ингама — взгляд как порыв зимнего ветра. Потом подошёл. И протянул ему амулет-гайку. Ингам посмотрел на неё. Поднял. Сжал в кулаке. — Я не проиграл. Но я чуть не забыл, зачем еду. — И это хуже поражения, — сказал Хенрик. Комната была тёмной, но не угрюмой — скорее, обволакивающей, как бархатная тишина после бури. Свет большого экрана мягко мерцал на лицах — на щеках, где ещё недавно тек пот, на глазах, всё ещё покрасневших от усталости. Звук старого фильма «Маска» эхом отражался от стен, преломляясь в смеющемся голосе Джима Керри, но смех в комнате был редким — не потому, что не смешно, а потому что все просто... выдыхали. — Я не чувствую ног, — прошептала Зора, развалившись на ковре. — Они где-то там, отдельно от меня, обсуждают своё будущее. — Скажи им, пусть не подписывают контракт с CERBERUS, — буркнул Влад, полулёжа рядом, положив голову на локоть. — У них, говорят, плохие условия. Смех проскользнул по комнате, лёгкой волной, как всплеск по поверхности воды. Селина поправила плед на коленях и кивнула: — У меня такое чувство, будто я не ездила, а сражалась с живой тенью. Эта трасса... Я её знаю, а она всё равно каждый раз чужая. Ниэль, устроившаяся в кресле, облокотилась на его край, скрестив ноги по-турецки. — Это нормально. Это и есть трасса — живая, капризная, почти как Райнер. — Эй, — фыркнул Райнер, не открывая глаз. — Я, между прочим, предсказуем. Только если вникнуть. Реми усмехнулся: — Да, ты как прогноз погоды в горах. "Вероятность солнца — 80%. Возможны лавины." Смеялись тише, чем обычно. И всё же — смеялись. В этих репликах было не напряжение, а остатки тепла, как после долгой дороги домой. Ингам не отвечал. Он давно уже молчал — в полусонной задумчивости. Его голова склонилась сначала чуть вбок, а потом — мягко и почти незаметно — коснулась плеча Реми. — Эмм... — Реми замер. — Он на мне. — И пусть, — ответила Селина. — Он как раз сегодня впервые за весь сезон не сомневался на старте. Пусть отдохнёт. — Но он дышит в ухо. Горячо. Как котёл в боксах, — прошептал Реми, неуверенно. Ниэль строго посмотрела на него: — Реми, не трогай святого. Ингам спит. Это событие. В следующий раз такое произойдёт через сто лет. Я запишу в календарь. — Прямо как Гейзер Строккюр, — хмыкнул Влад. — Спит, потом — БАХ! — и снова тихо. Райнер, с тяжёлым, но добрым вздохом, пересел ближе, медленно, чтобы не разбудить. Он аккуратно поддел Ингама за плечи, подтянул ближе к себе. — Всё. Теперь это моя проблема. — Как и всегда, — тихо заметила Зора, но без язвительности. Скорее — с тёплым знанием. Она прислушивалась к звукам вокруг, к дыханию, к покою. Жан-Марсель повернулся к Элли Джун: — Я всё думаю... На третьем повороте ты ведь видела, как Райнер почти зашёл по внутреннему, да? Элли кивнула. — Да. Удивительно, что ты не сбросил. Обычно сбрасывают, чтобы не потерять сцепление, а ты — наоборот. — Потому что знал, что он не сбросит. — Райнер чуть приоткрыл один глаз. — Поэтому и пошёл глубже. Это как игра в «кто мигнёт первым». Только на скорости в 300. — Ты подлец, — сказал Влад, — но ты подлец с инстинктом. — Спасибо, — сухо кивнул Райнер. — Ты — просто подлец. Опять смех. Опять мягкий, глухой, почти интимный. Ниэль притихла, смотря в экран. — Я сегодня ошиблась на шестом круге, — сказала вдруг. — Проморгала перегрев, просадка на выходе. Элин потом ничего не сказала, но я знаю, что знала. — Все ошибаются, — отозвался Ингам, не открывая глаз. Его голос был низкий, сонный, будто прорывался сквозь тёплую вату. — Вопрос — насколько мы честны с собой после. Реми удивлённо посмотрел вниз: — Ты что, не спал? — Полусон — лучшее состояние. Не думаешь, не паришься. Только слушаешь. — И дышишь мне в ухо. — Ага. Пауза. Потом тихий, ленивый смех, как шуршание дождя по стеклу. — Я... — Элли Джун подняла голос, несмело. — Я волновалась сегодня. Когда Селина пошла на обгон на последнем круге. У тебя ведь был шанс на подиум. Селина ответила не сразу. — Иногда обгон — это не гонка. Это вопрос свободы. Я знала, что не пройду до конца, но хотела... почувствовать. Как болид дышит. Как трасса гнётся под тобой. Иногда нужно напомнить себе, зачем ты вообще в этом. — Чтобы проиграть красиво? — слабо усмехнулась Зора. — Нет. Чтобы жить. Тишина. Тонкая, значимая. За окном шумел вечерний город, где никто не знал, что в этом тёмном кинотеатре сейчас бьются сердца, уставшие от скорости и давления. Кьяра потянулась, прикрывая рот рукой: — Может, все мы просто бегаем, потому что боимся стоять? Жан-Марсель кивнул, глядя в экран: — А может, стоим — потому что боимся бежать. Эта ночь — не для ответов. Только для того, чтобы быть рядом. На экране герой в жёлтом костюме снова пускался в пляс. Но никто уже не следил за сюжетом. Утро пахло сталью и пылью. Ещё не раскалённой трассой, но уже предвкушающей. Город за окном был мутным — как будто мир затаил дыхание. Солнечный свет стекал по оконным рамам, резал воздух тишиной. VALKYRIA Dynamics. 07:42 утра. Гараж №3. Металлический лязг инструментов был почти мелодией — точной, выверенной, как дыхание самой Элин Севандер. Гараж VALKYRIA напоминал тихую капеллу перед штормом. Свет падал мягко, почти как в клинике: здесь не кричали — здесь чувствовали. Селина сидела на заднем крыле болида, промокшая майка прилипла к лопаткам, волосы завязаны в торопливый узел. Она перебирала пальцами мягкую ткань перчаток — медитативно, будто ткань могла рассказать, как ехать быстрее. — Ты стала спокойнее на поворотах, — Мира Мандич кинула ей бутылку воды. — Но тормозишь всё ещё слишком на эмоциях, как будто борешься, а не ведёшь. — Это же и есть борьба, — буркнула Селина, отпив глоток. — Или ты хочешь, чтобы я каталась, как Ниэль? Мира усмехнулась, вытирая руки тряпкой. — Ниэль просто умеет превращать ярость в точность. А ты всё ещё пылаешь. Это красиво. Но не всегда быстро. В другом конце гаража Ниэль склонилась над планшетом. На экране — телеметрия вчерашнего круга. Рядом стояла Элин, молча, почти не моргая. — Ты снизила износ левого заднего на три процента, — произнесла Элин. — Это немало. Ты начинаешь слушать машину. Ниэль кивнула, не оборачиваясь: — Я начала слушать себя. Эмиль стоял чуть поодаль, возился с передней подвеской. Его пальцы дрожали. Он краем глаза ловил Селину — всего на секунду. Её голос, её тень в отражении глянцевой краски. Он ничего не говорил. Но в наушниках — старые моторы. Они рычали, шептали, учили. TYRANT Novatech. 07:42. Гараж №1. В этом гараже царила иная строгость — не тишина, а холодное деловое напряжение. Ли Мин-Хо стоял, как хирург, у белого экрана, на котором светились графики, и Райнер, пританцовывая от нервов, стоял рядом, попивая чёрный кофе. — Ты стал раньше ощущать скольжение на выходе, — отметил Ли, не глядя. — Ты запоминаешь траектории. Это хорошо. — Хвала симулятору и бессоннице, — Райнер усмехнулся. — А ещё я наконец понял, что твои бесконечные таблицы — это заклинания. Сильвия подошла, как призрак в белом костюме. — Райнер, сегодня нет места артистизму. Чистая точность. Тебе нельзя больше терять темп на втором секторе. Ты слишком «играешься». — А если мне хочется «играть»? — дерзнул Райнер, но мягко, как фехтовальщик. — Тогда ты проиграешь, — отрезала Сильвия. Рядом Зора проверяла давление в шинах. Она не вмешивалась, но её брови были чуть приподняты. Когда Райнер прошёл мимо, она бросила ему: — Сегодня лучше не пытайся выпендриваться на повороте «Острие». Пыль оттуда ещё не выдули. — Ты заботишься обо мне? — с ухмылкой прошептал он. — Я заботюсь о рейтинге, — ответила она, не оборачиваясь. В углу Талия Вебер нервно проверяла трос сцепления. Её губы шептали: «Не дрогни. Не дрогни. Не сегодня». CERBERUS Track Division. 07:42. Гараж №2. Внутри царила сдержанная военная сосредоточенность. Никаких улыбок. Только звук шин на бетоне, механических щелчков, чёткие команды. Ингам Бергман молчал, склонившись над капотом, рядом Влад хрустел пальцами — как перед боем. — Ты стал мягче в прохождении шпильки, — вдруг сказал Влад. — Это даже странно. Почти как... доверие машине? Ингам не ответил. Он только взглянул. В его взгляде — контроль, чёткая ось внутри. — Мягкость — это контроль. Нас учили этому, — произнёс он наконец, опуская перчатки в ящик. Ода Михалек шла между рядами, словно командир. Когда подошла ближе, положила руку Ингаму на плечо: — Утром ты был на симуляторе на десять минут дольше. Значит, что-то беспокоит. — Просто не хочу повторений, — тихо ответил он. — Мы не повторяем, сынок, — кивнула Ода. — Мы побеждаем. Йоонас проверял передний спойлер. Он молчал, как всегда, но его хмурые брови сказали больше, чем любые слова. — Всё хорошо? — спросил Влад. Йоонас кивнул. Потом поднял амулет у груди и чуть тронул его пальцами. Говорить не было нужды. Машина готова. Они готовы. Утренняя прохлада уже начала уступать раскалённому дыханию трассы. Воздух дрожал над асфальтом, как будто сама земля напрягалась в ожидании. Каждое движение здесь было выверено, отточено до сухого щелчка крепления, до вздоха мотора, который просыпался, будто зверь в клетке. Первой выехала машина CERBERUS Track Division. Стальной серый болид Ингама Бергмана скользнул по питлейну почти беззвучно. Лёгкий наклон головы, чёткое направление взгляда вперёд. Но... на мгновение он повернул голову. На грани — едва заметно — и увидел Селину, выходящую из гаража VALKYRIA. Их глаза встретились. Ни слова. Но в её взгляде была искра. Не вызов — признание. Она знала, что он сильнее, но и он знал, что она ближе, чем вчера. Миллисекундное понимание. И — снова тишина. Следом вышел Райнер. Его болид — как белый хищник с золотыми прожилками. Он вырулил с характерной резкостью, будто на ходу хотел врезаться в сам воздух. За рулём он вновь был другим — лицо собрано, губы плотно сжаты, взгляд — охотничий. Он взглянул вбок, ожидая... и дождался. Ниэль. Её машина была словно обшита холодным светом. Она проезжала медленно, как сквозь собственную симфонию. Райнер чуть склонил голову — почти уважительно. Она ничего не ответила, но уголок её губ дрогнул. Почти незаметно. Он это увидел. С другой стороны питлейна — Влад. Он не глядел на кого-то конкретно. Но его взгляд скользил по трибунам, по солнцу, по облакам, как будто искал там знак. Его перчатки сжались крепче. Сегодня он ехал не за победу. Он ехал за доказательство. Себе. Позади — Зора, склонившаяся над рулём, как перед ритуалом. Молитва её была в теле — напряжённом, собранном. Её глаза нашли Ингама. И на секунду между ними проскользнула тень — как будто оба знали, что третий круг будет не про силу... а про пределы. В последнем ряду, за мгновение до зелёного сигнала, Жан-Марсель прошептал: — Le silence avant la tempête… И Элли, хмыкнув, бросила с заднего сиденья: — Тогда пусть гроза будет быстрой. Свет замигал. Сердца замерли. Трасса ждала. Машины уже на старте. Жар в кокпите — как в печи. Двигатели издают вибрации, словно заклятия древних богов. Температура в болиде приближается к семидесяти — внутри почти сауна, но с металлическим адреналином. Пот впитывается в перчатки, скатывается по вискам. Усталость не исчезла, но время думать о боли закончилось. Остался только заезд. Сигнал. Всё рушится в реве. Болиды срываются, как звери из клетки. Камера вибрирует, стёкла дрожат, скорость не щадит ни одного нерва.  Круг 1–5. Разгон. Пульс поднимается. Селина: — «Я рядом с Зорой. Плотно. Она нервничает — у неё шина чуть дёргается на правом повороте!» — «Держись, Селина, держись…» — голос Миры. — «Ты как по канату — точно, гибко, без паники». Жан-Марсель, на хвосте Ингаму: — «Ты гонишься за ветром, Бергман. Я гожусь тебе в отражение» — голос по рации почти смеётся, французская дерзость. Ингам молчит. Его руки — в поту. Температура в кокпите уже за 55. Он слышит, как сердце отбивает ритм, сливаясь с мотором. — «Не слушай его. Работай по внутренней траектории, и не давай себе отвлекаться» — сухо и точно говорит Ода. Круг 6–10. Первые столкновения. Темп выравнивается. Кьяра: — «Реми, отойди от правого крыла. Я не слепая!» Реми: — «Я просто проверяю твои нервы, принцесса. Расслабься, ты ведёшь красиво». Селина мчится рядом с Зорой. Они почти касаются, как две молнии. Зора (холодно): — «Не пытайся зайти по внутренней. У тебя подвеска не выдержит». Селина (в ответ): — «А у тебя характер». На 9-м круге Райнер врывается в четвёртую позицию. — «Ли, говори со мной. Где Ингам?» — «Второй. Он ведёт себя как механизм. Ниэль впереди. Тебе придётся на износ». — «Отлично. Я обожаю боль» — ухмыляется Райнер и жмёт газ, мышцы на шее словно стальные канаты. Круг 11–15. Появляется усталость. Концентрация под прицелом. Температура в кабине — около 70 градусов. Ингам чувствует, как начинает поддёргиваться левая кисть. Слишком долго держит руль. — «Ода… 55 кругов ещё. Я как в кипятке». — «Игнорируй тело. У тебя остался только разум. Двигайся по инерции — и жди ошибку соперника». Ниэль мчится первой. Сердце бьётся в ритме трассы. — «Элин, я чувствую тормоза — чуть мягче. Ты меняешь режим?» — «Да, умница. Работаем на долгую дистанцию. Ты — дыхание в горах. Спокойно». Реми, снова у Кьяры: — «Я на твоём хвосте. Надеюсь, ты не против пары французских шуток в пути?» Кьяра (сквозь зубы): — «Умрёшь первым. Шути потом». Эмоциональный фон растёт. Влад начинает наступление. — «Йоонас, тяга чувствуется нестабильно. Проверь настройки перед пид-стопом!» — «Понял. Держись, Влад. Машина — на пределе, но ты на грани гениальности». Жан-Марсель по рации комментирует, не к команде, а просто в эфир: — «Это как поэзия на скорости. Ингам, ты слышишь музыку?» Ингам: — «Музыка — когда ты за мной. Ты — только эхо». К 16-му кругу трасса перестаёт быть дорогой. Она — как раскалённая жила дракона, пульсирующая, вечно извивающаяся. В кабинах — ад. Тела взмокли, как будто пилоты мчатся не по асфальту, а по дну тропического шторма. Воздух будто встал стеной, его не вдохнуть, его можно только глотать жадно, как кипяток. Круг 17. Селина вжимается в руль. Машина ревёт, как зверь, вырывающийся из клетки. Пот течёт по вискам, в глаза. Она моргает. — «Мира… Я теряю сцепление в повороте 9. Почти сорвало». — «Поняла. Слушай, Сел. Это не просто гонка. Это танец с вулканом. Но ты танцуешь лучше всех, слышишь меня?» В её голосе — твердость, как сталь, но с улыбкой где-то в подложке. Круг 18. Зора идёт чуть впереди. — «Ли, ты просчитал поведение Селины. Она дёргается при агрессии». — «Она эмоциональна. А эмоции — слабость». — «Или оружие», — тихо добавляет Зора и уходит в жёсткий правый вираж, будто режет трассу скальпелем. Круг 20. Первый пид-стоп. Влад, выскакивая с трассы, как раненый зверь: — «Температура превышена. Йоонас, я задыхаюсь!» — «Спокойно. У нас 12 секунд. Всё будет». В гараже CERBERUS — тишина. Только лязг инструментов, как чётко срежиссированная симфония. Йоонас почти не говорит. Он просто двигается. Как шторм — молчаливый и точный. На 21-м круге Влад возвращается. Он дышит, как будто нырнул слишком глубоко, но — жив. И его машина летит, словно он слился с ней в одно существо. Круги 22–25. Перестроение. Психологическое давление. Ингам и Райнер идут рядом. Лопатками чувствуют друг друга сквозь корпус машин. Райнер усмехается. — «Эй, Бэтмен. Ты снова впереди. Но не забывай — я здесь. Прямо у твоего горла». — «А ты всё шутишь, чтобы не слышать себя», — отвечает Ингам, голос хриплый, как ржавчина на стали. В их дыхании уже не выжить ни капли прохлады. Водители истощаются. Сцепление — борьба. Пульс — как бочка войны в груди. Круг 27. Ошибка. Жан-Марсель задевает бордюр. Машина слегка подпрыгивает. — «Чёрт! Чёрт!» — «Спокойно, Жан. Плавно вернись. Мы не на подиуме, пока не упали с него», — звучит голос его шефа, мягкий, почти отеческий. Круги 28–32. Реми против Кьяры. Игра нервов. — «Ты упрямая. Это опасно» — шепчет Реми. — «А ты слишком вежлив. Это скучно» — бросает Кьяра, закусывая губу. Пот стекает по шее, по спине. Она напряжена как струна, но держит ритм. Она — тень в зеркале Реми. Круг 33. Ниэль теряет ритм. — «Элин… я сбилась. Я думала о чём-то другом…» — «О чём?» — *«О боли. О том, что я не могу больше. Что я одна». — «Ты — не одна. Ты — мы. Веди машину. Мы — твои крылья». Её пальцы дрожат, но она находит траекторию. Возвращается. Она — как птица, едва не рухнувшая, но нашедшая поток ветра. Круг 35. Половина пути. Половина безумия. Пилоты уже не чувствуют пальцев. Только руль, мотор, трассу под кожей. Шлемы будто прирастают к лицам. В ушах — не звук, а вибрация. Всё в мире свелось к одному: скорости и взгляду в зеркало заднего вида. Райнер (по рации, устало): — «Мне кажется, я вижу сны прямо сейчас. Или я сгораю». Ли: — «Сгораешь? Значит, идёшь на пределе. Именно там рождаются легенды». И они несутся дальше — в жар, в свет, в глубину. Машины, словно кометы, прочерчивают круг за кругом сквозь ад. Круг 36. Половина гонки позади. Осталось 140 километров. Температура в кабине — 68 градусов. Пот стекает по спине, в шлеме — словно паровая баня. Машины визжат от напряжения. Руки пилотов дрожат на руле — от усталости, от сдавленного адреналина. Круг 38. Селина тяжело дышит. — «Мира… У меня под ногтями кровь. Я больше не чувствую пальцев». — «Твои пальцы — это шепот молний. Ты летишь, Сел. Держись. Всё это — не зря». Круг 40. Второй пит-стоп. Пыль и грохот. Обмен резины, как обмен сердца. Йоонас кивает Владу. Только взгляд. — «Ты живой?» — спрашивает Ода. — «Пока да. Но трасса... она дышит. Словно хочет сожрать меня». — «Не давай ей это. Пусть она помнит твой запах». Круг 43. Атака Зоры. — «Ли, я иду». — «Ты уверена?» — «Всё, что я знаю — я либо вырвусь, либо исчезну». Она выжимает поворот. Подрезает траекторию. Касание с обшивкой Жан-Марселя — искры. Но контроль держится. Её зубы стиснуты, как капкан. Это не гонка. Это выживание. Круг 46. Ингам почти не дышит. — «Хенрик… я чувствую, как у меня сжимаются лёгкие». — «Это просто страх. Игнорируй его. Он как шум дождя — ничего не значит». Он молчит. Закрывает дыхание на 3 секунды — и выпускает на повороте. Машина — продолжение его страха, его ярости. Он не борется с ней. Он сливается с ней. Круг 50. Райнер напевает себе под нос — от безумия, от бессилия. — «Я... знаю песню, которую поют мёртвые моторы…» — «Порадуй нас» — усмехается Сильвия. — «Она без слов. Она — скрежет тормозов и стон турбин». Он обгоняет Кьяру. Она посылает ему по рации: — «Ты как призрак. Я даже не поняла, где ты». — «Я и сам не понял, где я». Круги 52–58. Война мелочей. С каждым поворотом — борьба за миллиметры. Реми дышит, будто тонет. Слёзы смешиваются с потом. — «Элли… ты меня слышишь?» — «Я здесь. Мы почти…» — «Нет, Элли. Я думаю о доме. О том, как мама говорила — „Реми, не надо гоняться за ветром“… А я всё равно гоняюсь». — «И пусть. Ты — буря, Реми». Круг 60. 10 кругов до финиша. Ниэль дрожит. — «Элин… Если я сейчас отпущу педаль, я потеряю всё. Но я не чувствую ног…» — «Всё, что ты чувствуешь — не важно. Главное — что ты не сдаёшься. Ты же знаешь, я бы сама села в болид, если б могла. Но ты — моя скорость, Ниэль. Ты — моя гордость». Ниэль поднимает голову. Огонь возвращается в глаза. Она обходит Реми на прямой. Болид почти вырывает ей плечо при перегрузе. Круг 65. Трасса — не дорога. Это пекло, дыхание Молоха. Селина срывается в управлении. — «Сел?!» — «Я… я ещё здесь. Просто... слишком горячо. Даже мысли кипят». — «Ты не вода, Сел. Ты пар. Взлетай». Круг 67. Последняя атака. Ингам и Райнер идут нос в нос. — «Один из нас останется. Другой — потеряется в дыме» — шепчет Райнер. — «Ты не умеешь молчать, да?» — устало, почти со смехом, Ингам. — «А ты не умеешь отпускать». Машины почти сталкиваются. Искры. Но каждый выживает поворот. Круг 69. Влад теряет сцепление на торможении. — «Йоонас?!» — «Тяни, Влад. Она держится. Она ждёт твою злость». Влад рычит, как зверь. Болид снова слушается. Зарычал мотор — и пошёл дальше. Круг 70. Последний. Рация гудит голосами. Эмоции через край. — «Финишная. Вперёд!» — «Держи! Ещё один вираж!» — «Тяни, тяни, тяни!» Ингам. Ниэль. Райнер. Влад. Зора. Селина. Реми. Жан-Марсель. Элли. Кьяра. Все они — на финишной прямой. Слёзы, крик в рацию, волнение, страх, восторг. Финиш. Тишина. Машины останавливаются. Тела обмякли. Шлемы падают на колени. Кто-то смеётся. Кто-то молчит. Кто-то плачет. Но все — живы. Все прошли сквозь пекло. Рация Ингама — последнее слово: — «Мы не просто ехали. Мы вырвались за грань. Мы остались собой». Грохот финишной прямой уже утонул в реве толпы. Но Ингам и Ниэль его не слышали. Он – сжал руль, как будто в нём было его сердце. А затем отпустил. Пальцы дрожали. Пальцы, с которых срывалась каждая капля соли, как будто он плакал кожей. Всё тело ныло, грудь словно стучала внутри металлической клетки. Ниэль сжала педаль до последнего вдоха. Голова закружилась — она даже не помнила, как остановила машину. Только мелькнул белый, как исландский туман, отблеск перед глазами, и всё… провал. Они оба рухнули. На бетон пола боксов. Как солдаты, прошедшие войну, не заметив, что бой уже кончился. — «Медики, срочно! Гараж CERBERUS и VALKYRIA, у нас двое без сознания!» — прокричала по рации диспетчер, а затем вновь: — «Повторяю, Бергман и Арнасдоттир. Резкое обезвоживание и переутомление.» Гаражи кипели. Не машинами — сердцами. — Внутри бокса TYRANT Novatech Сильвия Монкрифф стояла, скрестив руки. Её идеальный костюм не выдал ни капли волнения, но Ли Мин-Хо знал: она кусала губу изнутри. Талия Вебер села прямо на пол, прислонившись к капоту. — Он ехал, как будто в него вселились все демоны мира… — прошептала она, глядя в пустой кокпит Райнера. — Ты видел? Он чуть не… просто... — Я видел, — сухо кивнул Ли. — Но он держался. И ты держалась. Мы все держались. Мы — не хуже. — И всё равно второе… — Талия сжала кулак, но не от злости, а от боли, от того, как сердце не может найти себе место. — Внутри бокса VALKYRIA Dynamics — Ниэль… — Мира вытерла масляные руки об тряпку и метнулась к носилкам, где уже укрытую фольгой вели к медикам. — Я говорила, что не надо на последних кругах брать тот риск! Голос её сорвался, хоть и привычно ироничный. — Да она была не за рулём. Она была бурей, — отозвался Эмиль тихо. Его глаза бегали по монитору, как будто он мог отмотать время. — Я слушал двигатель — он дрожал, как будто кричал. — Не смей влюбляться в риск, — сказала Мира, но в её голосе не было упрёка. Только боль, похожая на заботу. Элин Севандер стояла у стены, будто скала. Только пальцы у виска — тонкое прикосновение. Мысль. — Она вышла за пределы себя. Это рост. Но я скажу ей, чтобы больше так не делала. Или пусть делает, но с другим психологом. — Внутри бокса CERBERUS Track Division Ода тихо откинула наушники и посмотрела на Хенрика. — Ты знал, что он упадёт? — Он знал это. Но не остановился. — Голос Хенрика звучал, как закалённый металл. — Потому что был шанс. И потому что ему есть, ради кого ехать. Йоонас молча стоял у болида. Он не делал ни звука, просто провёл пальцем по корпусу, где осталась пыль от трассы и — если присмотреться — капля крови. Видимо, Ингам разбил руку. — Он выжил, — сказал Йоонас. — Но кто теперь скажет, сколько в нём осталось? — Райнер сидел на ящике с инструментами. Он смотрел на коридор, где унесли Ингама. Жевал жвачку. Сплюнул. Усмехнулся. — Чёрт тебя дери, Бергман, — тихо сказал он. — В следующий раз я тебе не оставлю даже миллиметра. Селина прошла мимо, устало, будто несла на себе всё солнце трека. — Он выиграл, Райнер. Но ты тоже проехал как легенда. — Не надо мне легенд. Мне надо финиш. — А мне, — вмешалась Зора, — просто хочется дожить до ужина и не рухнуть под душем. Жан-Марсель мрачно добавил: — Ужин — если нас не увезут всех в капельницах. И только Реми, взглянув на экран повторов, вдруг сказал: — А я счастлив, что был с ними на одной трассе. Честно. Мы были частью чего-то… Больше, чем скорость. И в этой фразе замер вечер. А воздух в боксах был плотным, как если бы не машины ревели два часа, а сердца.