Тембр

Дождь шёл третий час, будто небо решило смыть с улиц остатки человеческой грязи — но всё, что оно достигло, это растворило мусор в лужах и размыло границы между ночью и рассветом. Неоновая вывеска мастерской рядом билась, как умирающий мотылёк, отбивая тусклый свет в мокром асфальте. Такси Бутхилла стояла под навесом, изрешечённым каплями, как раненая зверюга, что давно потеряла право зарычать. В салоне пахло влажной тканью, старыми сигарами и кровью. Клиентов сегодня не будет — город прятался. Даже проститутки ушли с тротуаров — хоть и их давно заменили голограммы, которые не мерзнут и не задают вопросов. За окном медленно пульсировал багровый свет рекламы, а вдалеке скрипела проржавевшая тачка — кто-то ещё не сдался. Или, наоборот — едет умирать. Бутхилл сидел, молча куря, наблюдая, как по лобовому стеклу стекают водяные прожилки, похожие на шрамы на старом теле. Город дышал гнилью. А он — один из тех, кто ещё пытался делать вид, будто всё не настолько хреново. — И правда... заказов сегодня не будет, — хмыкнул ковбой, не поднимая взгляда. — Не заебло тебя это? Рядом с ним стоял силуэт в мрачной тени. Он смотрел на него с тихим призрением и лёгкой надменностью. Его звали Билл. Билл выглядел так, будто ему плевать, сколько ему лет — он всё равно переживёт тех, кто моложе. Узкое лицо, обветренное и заросшее белой щетиной, будто вырезано ножом из куска сухой кожи. Губы тонкие, обычно сжаты в усмешке — кривой и слишком умной, чтобы быть доброй. Глаза у него были серыми, как сырое железо, и казались всегда уставшими, даже когда он шутил. Он курил почти постоянно — дешёвые сигары, от которых пахло невыносимо крепко, но как-то по-своему знакомо. Одежда — потёртая кожаная куртка, будто пережила уже три хозяина до него, и простые штаны, вечно в пыли, с вытертыми коленями. Он выглядел так, как звучит старая пластинка блюза — скрипящий, грязный, но с характером. Билл был из тех, кто никогда не станет героем, но всегда доживёт до финала просто, чтобы плюнуть в сторону титров. Может ли такая персона быть хорошим человеком? Конечно нет. Но поверьте — такой человек может быть другом. Единственным. Тем, кто не отвернётся от тебя, даже когда ты будешь гнить заживо. Собутыльник молча достал старый серебряный портсигар, чиркнул потрескавшейся зажигалкой — той самой, что однажды отобрал у скулящего бомжа. Дешёвая сигара вспыхнула в углу его рта, словно ему было плевать, горит ли город, или только его лёгкие. — Всё не так и плохо. Билл резко усмехнулся, а после и вовсе залился хохотом. — Давно ли стало "не так плохо" оттирать сперму с задних сидений и порой чужую кровь? Какая мерзость. Ты же мог бы устроиться в местечко поприличнее, где бы остался абсолютным инкогнито… и делал то, что умеешь лучше любого. — Я завязал. Билл фыркнул, качая головой, затянулся и выдохнул в потолок салона, словно хотел прожечь дыру в небе. Он насмехался над благородством. Над этим словом, которое давно стало синонимом глупости. — В этом месте одни шлюхи, наркоторговцы и продажное лицемерное сборище хуеты-подлизунчиков. Когда они видят какую-то девушку красивее бревна — их письки колом встают, и они дрочат, пока вены не посинеют и их члены не забрызгают постер твоей любимой певицы. Я вот думаю — нахуй тебе надо водиться с глянцевой Барби из журнала, причём сущим ангелом. Ну вот как ты будешь её трахать? Бутхилл ничего не отвечает. Он лишь продолжает тереть сиденье, будто не слышал. Сигара в зубах Билла тлеет, наполняя салон ароматом дешёвого табака и злости. — Ты ведь знаешь, что эта кукла не для тебя, — продолжает Билл, — Она как голограмма: красивая, светится, но только пальцем ткнёшь — и всё, пустота. Бутхилл бросает тряпку, выпрямляется, щурится сквозь пепельный свет города. — Я знаю. — Тогда нахера тебе всё это? Ты хочешь её спасти? Или думаешь, она тебя? Он улыбается, устало и криво. — Просто хочу, чтобы она не боялась, когда одна. — Плевать бы она на тебя хотела. - хмурится Билл, подходя к ковбою ближе, — Реальность жестока, Арен. И ты должен глядеть ей в глаза без розового тумана, что пудрит мозги, создавая мираж. Он докурил, затушив сигару об высокий ржавый бак, — Лучшее в твоём случае найти женщину — уже зрелую, но красивую. Что сможет дать настоящий совет и истинную опору. И это будут крепкие стабильные отношения без чепухи. Бутхилл не ответил. Лишь развернулся, прошёл мимо Билла, толкнув плечом. Не грубо — сдержанно, будто хотел не раздавить, а вырваться. Дождь так барабанил по крыше, как будто отбивал финальный марш для чего-то давно ушедшего. Ковбой не стал говорить «ты не понимаешь». Не стал защищать своё чувство — потому что Билл бы только посмеялся над его нелепой мечтой. И был бы прав. Мотель встретил его безразличным светом лампы на стойке. Девушка на ресепшене дремала, уткнувшись в старый планшет. Бутхилл промолчал, кивнул и поднялся по деревянной лестнице, что скрипела под каждым его шагом. Комната пахла сыростью и чем-то приторно знакомым — как старые духи бабушки, впитавшиеся в простыни, которые стирают, но не меняют годами. Душ тек тонкой струёй, облезлая плитка была треснувшей, с зелёными разводами, будто само время покрыло стены мхом. Зеркало запотело, но даже сквозь пар он не мог встретиться с собственным взглядом. Он стоял под водой долго, как будто мог смыть из себя всё, что прилипло за годы. Но вода не лечит, она только напоминает — ты всё ещё здесь. Он упал на кровать, уставившись в потолок. Лицо Робин вспыхнуло перед глазами — не как на сцене, а как тогда, когда она просто улыбалась, не замечая, что её кто-то запоминает. В этом мире всё шло под откос, но в другом — том, что жил только в его голове, — она могла быть рядом. Смеяться рядом. Знать, что он рядом. Если бы ни кровь, ни улицы, ни шины, что крутятся по кругу. Если бы можно было быть другим. Если бы можно было быть рядом с ней. В том мире — чистом, сладком, невозможном — Робин смеялась, укутанная в простынь, рядом, на той же кровати. Она прижималась к нему, как будто он не был холодной сталью, а простым мужчиной, что мог легко согреть любимую лишь теплом своего тела. Её волосы пахли сладким шампунем, а её голос — как выдох перед чувством, что зовётся "счастье". Бутхилл закрыл глаза. И впервые за долгое время — позволил себе представить. Что он не таксист. Что он никогда не был убийцей. Что его прошлое не тянется следом, как тень, которую не отмыть. Скажете — глупо. Тешить себя грёзами. Мол, живи реальностью, не убегай. Но знаете что? Иногда именно фантазии — то немногое, что остаётся. Иногда воображаемый мир — не бегство, а передышка в бренности и тяжкой рутине. Способ вспомнить, ради чего стоило бы жить, если бы было для кого. Бутхилл тихо сглотнул и выдохнул с облегчением. Я заперт в клетке. Явственно. До жути.