Тембр

Сегодня четырнадцатое февраля. В этот утренний час, когда всех детей развезли по школам, а все мужья укатили на службу или были доставлены к станции на окраине, откуда они, дыша паром и кутаясь в пальто, на электричке отправятся в Великую Поездку на Работу, — в этот час ангел пришпиливал своё сердце на чужую парадную дверь. Сердце густое, наполненное багровым глянцем, истекающее кровью. Потом ангел стучит в дверь, очень быстро: тук-тук-тук, натягивает улыбку на лицо и исчезая за дверью сердце остаётся на ней, проткнутое насквозь ручкой двери. — Госпожа Робин, у Вас проблемы? - на пороге стояла уже довольно старенькая женщина, улыбаясь, — Часто слушаю Ваши пластинки, но чтобы Вы и сами пришли сюда — этого я не ждала. Она была совсем простой и добродушной. Она не задавала вопросов касаемо "почему" и "как", она ни разу не удивилась. Её глаза были потускневшие, как старое стекло, что смотрят на девушку снизу вверх с непостижимой добротой. Почти с верой. Но это не вера, как в икону во время молитвы. Это вера в то, что человек, даже если он блестит, как драгоценный камень — он может быть усталым, напуганным и живым. — Я.. простите. Не хотела Вас потревожить, - Робин мягко улыбнулась в ответ на доброту и тепло во взгляде, что откликнулись в ней, — Мне бы переждать здесь какое-то мгновение. — Всеизвестность порой разрушение, правда? - старушка посмеялась, осторожно топая в сторону маленькой кухоньки, — У меня как раз печенье ещё не отсырело. Давай выпьем чаю, малютка. Удружи бабушке. Здесь всё было не как она привыкла видеть — дверные косяки скрипели, их давно пора бы смазать. На стенах висело множество фотографий, но чувствовалось, что большинство из этих лиц уже нет в живых. На подоконнике — слегка перекошенная сирень, уцелевшая, кажется, только благодаря упрямству хозяйки. На столе — вязаная салфетка и кружка, в которой чай, судя по цвету, был заварен ещё до рассвета. Мы чувствуем: это место ничего от нас не ждёт. Оно не требует, не осуждает. Дом дышит временем — и покоем. Тем самым покоем, который, возможно, приходит только после того, как ты слишком много раз разочаровался, чтобы убиваться после каждой неудачи. Слишком много потерял и так давно, что уже не хочется плакать — смиряешься. Беседуя за столом нравилось её слушать. Она была настоящей. Она относилась к нам с таким.. чистодушием. Говорила, что всегда мечтала о таких же красивых детях и внуках. Да вот только не смогла родить — выкидыш первый, второй. А усыновить не вышло — муж был против, а она слишком любила его, чтобы пройти против его воли. — Комната на втором этаже, — сказала бабушка, поправляя на плечах тёплый шерстяной платок, — Она не идеальная, но у неё окна смотрят на сад. Там тихо. Если хочешь — можешь немного подремать. Когда проснёшься, я разогрею суп. Когда ко мне приезжал таксист, привозя лекарства по моей просьбе он тоже оставался здесь, но я всё постирала после него, поэтому беспокоится не о чем. Отдыхай. Робин поблагодарила молча — одним кивком, что сопровождался нежным взглядом. Она не проявляла ни дюжину высокомерия, даже не показывала, что она имеет какой-то статус. "Я самый обычный человек" — звучало в голове раз за разом. Комната и правда была простая: старенькая кровать, вышитое покрывало с розами, платяной шкаф, в котором пахло лавандой и временем. На подоконнике стоял засушенный венок. На тумбочке — фарфоровый ангел. Она закрыла за собой дверь. Сбросила с плеч пальто, повесив на спинку стула и села на кровать. Мир не сразу затих — он ещё шептался за стенами, шумел в груди, бился в висках. Но в этом уютном забытом времени он звучал глуше. Робин открыла свою сумку — медленно, будто боялась спугнуть этот хрупкий покой. И достала свой дневник. Он был потрёпанный, но любимый. Карманный, с бархатной обложкой цвета ночной пыли. Внутри — закладки, скомканные стикеры, засохшие лепестки между страниц. Видом напоминал старинный фолиант, что всегда хранился в той самой сказочной библиотеке посредине читального зала и открывался волшебным словом. Почему же всё-таки "мы"? Записи не принадлежали одной лишь Робин. Слова, которые вытягивали из бездны бренным звуком отдавались в голове и у этого голоса была своя личность, своё имя. Это можно было описать, как осознанное раздвоение личности с умением контролировать собственный разум, но кому расскажешь — не поверит. Это слишком муторно, правда же? К тому же слишком не реально. Голос писал синим лайнером — строгие, ясные фразы, будто следы на стекле после дождя. Робин — розовым, мягким, как шёлк, почти стыдящимся собственной ранимости. Они разговаривали на этих страницах. Не спорили — делились. Порой одна начинала предложение, другая завершала. Иногда между строк виднелись зарисовки: чьи-то глаза, сломанная крылья, упавшая звезда. Робин раскрыла блокнот на одной из последних страниц. 12 февраля. Синим было выведено: «Ты не должна бояться быть живой. Даже если весь мир говорит: "ты — икона".» Розовым под этим — почти детский, нервный почерк: «А что, если быть живой — больнее, чем быть просто красивой?» Они замолчали. Смотрим на эти фразы — как в зеркало. Синий: "Время" Она не ждёт. Не совсем. Просто годы уже ничего для неё не значат, сны и улица больше не задевают её. Она остаётся на краюшке времени, непреклонная, целая и невредимая, и однажды ты откроешь глаза и увидишь её — а за ней темноту. Но темнота вовсе не жнец. Нет, она выдернет тебя, словно цветок из красивого сада или перышко многоцветной совы, чтобы положить между страницами книг; сохранить навечно. Розовый: "Чужие взоры" Идя по красной дорожке в компании СМИ, улыбаясь, волей не волей узреешь того самого ярого фанатика. На куртке будет написано "ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ" и он будет улыбаться, кидая на дорожку дорогие, украшенные цветы. Многие — и мужчины, и женщины — говорили ей, что она красивая, но ей непонятно, что они имеют в виду. Из зеркала на неё не смотрит красота. Лишь её лицо. Синий: "Так странно" Столько всего она выгоняет из мемории, такого, о чём теперь не вспомнит и даже подумать не сможет — потому что тогда кричат птицы, а души разрываются от боли и всегда в голове идёт дождь — неспешная бесконечная морось. Тебе скажут твоя любимая уехала из страны, что у неё был для тебя подарок, но он потерялся и до тебя не дошёл. Однажды в ночи зазвонит телефон и голос — возможно её голос — что-то скажет, но ты не сумеешь истолковать, а потом в трубке затрещит и связь оборвется. Робин глядя на строки поджала губы, смотря в витражные стёкла старого окна. — Она умерла этой ночью? — Верно. Порой эти воспоминания угнетают. Эти слова угнетают. Сама реальность, когда начинаешь глядеть на неё с разных сторон, другими глазами. Робин хотела бы их подменить хоть единожды. На начало, где они до всего этого встретились и растопырив детские пальчики взяли друг друга за руки. И куда бы они теперь не шли — они шли вместе, но как две отдельные, цельные личности. Её мысли перебили. — А помнишь того ковбоя, с кем ты пересеклась? Серафим слегка улыбнулась, кивая. — Он был такой статный и брутальный.. тяжело забыть. На секунду я представила, как в его объятиях заскрипят мои кости, ломаясь. В голове промелькнули картинки. Как наперекор его скверному образу и револьверу в кобуре он касается её руки — нежно и с трепетом. Как однажды, на старой бензоколонке, он достал древний «Олимпус» с поцарапанным объективом и плёнкой на семь кадров, желая сделать памятное фото для знакомой. — Они всё ещё лучше видят правду, чем ваши стеклянные зеркала, — пробормотал он, не глядя на её лицо, — Можно? Он слегка прислонился к ней и сфотографировал. Робин не улыбалась — просто смотрела в объектив, а он стоял рядом, как будто случайно. Но на снимке — он всё же ближе. Будто на шаг переступил свою грань. Плёнка была чёрно-белой, и всё равно в кадре чувствовался холод его плеча, прижатого к её груди. Он потом не сказал ни слова. Просто бережно спрятал плёнку в карман и поблагодарил, убегая от охраны. — Думаешь, он преступник? Робин помотала головой. — Нет, не думаю. Его пальцы дрожали, как человеческие, а взгляд был потерянный. Он едва коснулся меня, как отпрянул, словно обжёгся. — Боится, что испачкает тебя. В любых глазах ты невинна и хрупка. Кто-то должен быть лучше него рядом. С кем ты не будешь видеть другую часть этого мира. Я тоже этого не хочу. Пальцы сжимаются в складках пледа. Тепло покрывала обнимает так, как никто другой ещё не обнимал. Робин устало прикрывает веки, её дыхание становится мерным, медленным.

Мы делим единый мир. У кого-то — башни из стекла и золота, у другого — пыльные улицы и пустые карманы, но в то время, как ты думаешь, что он разный в жизни каждого, мы все — всё ещё люди. Люди, что разделяют эмоции и переживания, чувства ненависти и любви и страх неизбежной судьбы, что скрывается тенью за нами, которую нам не узреть, никак не предсказать.

Медленно, с запозданием, разум ускользает в тишину. Сон накрывает её, и вот уже не она дышит телом, а другая. Та, что не спит. Та, что прячется за ребрами, в каждом осколке света, отражённого от радужки. Она поднимает руку и сжимает запястье — будто проверяет, реальна ли. Запись в сознании. Заметка. Последняя на сегодня. «Горячая рука под тобой сложена чашечкой. Холодное острие ножа. Рука обвивается вокруг туловища. Терапевтический физический контакт. Время объятий. Эфир плотно прижимается к твоему носу и рту. А потом — ничего. Меньше, чем ничего. Забвение.»