Тембр

Двери распахнулись с грохотом, и меня выкинули наружу — как мешок с мусором, без лишних церемоний. За дорогими, почти бархатными шторами всё ещё звучала музыка, но её давил ливневый дождь. Я ударился спиной о ступень, выдохнул гортанно, но подняться не дали. Кто-то из охраны пнул под рёбра, второй вмазал кулаком по лицу. Кровь потекла по губам, проступая в щелях между зубами и я слизнул её — солёная, тягучая, смешанная с дождевой водой; можно проглотить пинту собственной крови, прежде чем тебе станет дурно. Мир, казалось, замер на секунду. Огни отеля дрожали в мутной луже, как обманчивое отражение рая, из которого только что выбросили падшего. Фары полоснули по глазам. Рин выскочил из моей машины, подхватил меня под руку и втолкнул внутрь. Воздух внутри пах новой кожей сидений и сыростью. Он что-то спрашивал, толкнул в плечо, заставляя удариться о дверь, но я молчал. Только кровь во рту булькала, и перед глазами вновь и вновь вставала та сцена. …Всё началось там, под хрустальными люстрами. И глянцевыми стенами, где я чувствовал себя чужаком. Мои пыльные сапоги и потёртая куртка бросались в глаза среди костюмов, сверкающих запонок и бокалов с игристым. Все вокруг улыбались и говорили мягкими голосами, словно это место было вне реальности. Но для меня всё сияние оборачивалось грязью. Каждая улыбка — маской, каждый смех — издёвкой. Они улыбаются, делают вид, что они сделали благие дела, заработали честным трудом, но реальность такова, что за кадром, за кулисами, за чужими спинами эти шлюхи берут в горло, заглатывая член по самые гланды, отсасывая, а после на этом же члене прыгают, двигая задом, наигранно постанывая и крича, позволяя их иметь в обе дырки. Я бы хотел посмотреть в эти глаза под лицемерной маской, натянутой на их череп. Хотел бы услышать, как звучит их голос, когда нет нужды притворяться. Когда нет ничего, что сдержало бы их истинное нутро. Когда в комнате только тьма, они и я. — Я рад познакомиться с Вами, — произношу одной девушке рядом, ровно, вытягивая губы в отточенную улыбку, которая кажется чужой даже моему лицу. — И что этот ковбой забыл тут? — шепнул кто-то, но достаточно громко, чтобы услышали. — Забавная декорация, — отозвался другой, — Пахнет сеном и кровью. Я поднял взгляд. Внутри всё кипело, но не проронил ни слова. — Ты вообще понимаешь, куда попал? — один из мужчин с ухоженной бородкой скривился, глядя на меня, словно на грязное пятно, — Это не твой бардак, ковбой. Тут люди решают вопросы. Я промолчал, лишь облокотился на стойку, пальцами вертя стакан. Слова текли мимо меня, как и смех гостей. Но каждый их смешок был словно пощёчина. — Говорят, ты всё ещё ноешь про землю, которую у тебя отобрали, — продолжил другой, подтянув галстук, — Землю, на которой могли построить будущее. Но вместо этого ты сидишь и давишься своей злобой. В висках стучало. Бутхилл сжал зубы, поднял взгляд и процедил: — Закрой пасть. — Оу, смотри-ка, — ухмыльнулся первый, делая шаг ближе, — А ведь в КММ я слышал одну забавную историю про твою семейку. Бутхилл напрягся. Слова вязли в воздухе. — Говорят, когда их жгли заживо на их же земле они все скулили. Как вонючие псы. Тишина. Стакан внезапно треснул от моей хватки и раскололся. Внутри всё оборвалось. В голове гул, будто тысяча пульсирующих барабанов. Следующей секундой мой кулак врезался ему в челюсть, и его тело рухнуло на пол. Навалился сверху и бил снова, снова, снова. Каждый удар звучал громче криков, громче истеричного визга и плача. Первый удар. Второй — кровь разлетается каплями и пачкает дорогую плитку и обувь гостей вокруг. Третий — визг женщины в вечернем наряде, пятна летят ей на ткань платья, которое она больше НИКОГДА не наденет. Я уже не слышу их. Бью снова, снова, снова. Мрамор скользкий, красный. Кулаки глохнут от треска костей мерзотной твари, но это только раззадоривает ярость. В каждом ударе — горящие стены моего дома. В каждом ударе — запах обугленной плоти. В каждом ударе — крики тех, кого я не успел спасти. — Сдохни. Удар. — Сдохни! Удар. — Сдохни!! Кровь брызгала веером, а под руками тело уже не сопротивлялось. Но ярость не знала меры. Горло срывается, слова превращаются в хрип и рычание. Плитка, на которой отражался блеск люстр, теперь разбита пучиной крови. Она течёт в тонкие гравированные узоры, заполняя щели, превращая их в рваные, алые линии. Кто-то кричит, кто-то блюёт в углу, охрана ломится сквозь столпотворение. Я поднимаю глаза — мои руки по локоть в крови. На белом мраморе они кажутся ещё темнее. И я издаю последний удручающий отчаянием крик, вдавливая кулак в уже мёртвое месиво. Холодный взгляд скользит по окну за дождевыми каплями на стекле. Ответа нет. Ни единого слова. Позволил ли я себе проявление слабости.. или отстоял имя своего отца и матери? Проявил самосуд или постоял за то, что мне дорого? Мы потребители. Мы работаем на дерьмовой работе чтобы купить дерьмо нам не нужное. Мне плевать на дорогие апартаменты, плевать на иномарку последней модели, мне плевать на шмотный бренд, плевать на дорогие отпуска и шлюх в номере дорогого отеля тоже плевать. Я этого никогда не имел и никогда не мечтал об этом. Я никогда не мечтал иметь призвание, дабы чувствовать себя нужным, чтобы быть кем-то. Знаешь, что действительно дорого? Мамины руки. Шершавые, пахнущие мукой и лекарствами. Голос отца, когда он учил меня держать гитару — терпеливый и нежный, будто знал, что я не стану музыкантом, но всё равно это не мешало ему отдавать часть себя для меня. Я помню, как мы делили одну сигарету на всех, смеялись, пока горло не запершило. Как ночью в палатке казалось, что всё в мире — это просто ты, спальник, дыхание рядом и далёкие звёзды. И этого было достаточно. Я не хочу большего. Я хочу назад туда, где можно просто жить, без спешки, без ожиданий, борьбы и насилия. Где важно — кто с тобой, а не что у тебя в кармане. Где время — не деньги, а воспоминания. И те, кто так не считают. Должны просто сдохнуть. Без права на своё никчёмное существование. Рин какое-то время молчал, барабаня пальцами по рулю. Наконец он шумно выдохнул, выругался и распахнул дверь. — Разбирайся сам, — бросил он, хлопнув по крыше ладонью. Шаги растворились в шуме дождя и передо мной уехало другое такси, промелькнув перед носом. Салон наполнила тишина. Только стук капель по крыше и собственное дыхание. Я уставился на свои руки — ещё липкие, ещё красные. Кровь потемнела, но я чувствовал её запах, будто она прилипла к моему лицу, к воздуху, к самому мне. Я опустил взгляд на стекло. Вода струилась дорожками, размывая огни улицы. И тут в них мелькнула фигура. Тонкое платье прилипало к телу, рвалось на подоле, как старая ткань. Девушка бежала по дороге, закрывая голову руками от дождя. Без зонта, без сумки, будто с неё содрали всё до нитки. Она дрожала, оступалась, но упрямо шла дальше, стараясь скрыться в темноте. Её макияж был размазан слезами и водой, глаза красные, отчаянные. Я узнал ангельские нежные крылышки по бокам ушей, что дрожали от холода сильнее, чем она сама. Мгновенно распахнул дверь и вышел под дождь. Ливень сразу ударил по лицу, смывая кровь, разбавляя её в воде. Мир казался тише, чем минуту назад. Фигура шаталась посреди дороги — тонкая, как будто сломанная. Она вцепилась руками в платье, прижимая к себе рваную ткань, будто оно могло защитить её от холода и чужих взглядов. Она подняла на меня глаза — знакомая чистая бирюза, что ранее излучала тепло, но сейчас в них не было ничего, кроме ужаса и усталости. И я понял: её только что сломали также, как сломали меня. — Эй… — голос хриплый, сглатываю остаток крови на языке, чтобы говорить чётче. Я сделал шаг ближе. Она дёрнулась, будто хотела бежать. — Не бойся, — добавил я, сам не веря в собственные слова. Ведь от меня всегда стоило ждать именно худшего. Она закрыла лицо ладонями, но не убежала. И в этот миг я впервые за долгое время почувствовал что-то другое — не гнев, не ненависть, а вязкое сожаление. Это была не жалость, нет.. Робин.. была не той, что заслуживает жалости, она была сильной и независимой, застать её такой было проклятой удачей. Дурное совпадение.. даже не хотел задумываться как это вышло.. Я снял с себя куртку, тяжёлую и мокрую, и накинул ей на плечи. Она дрожала, и я услышал сквозь дождь, как выбивается её дыхание — так же рвано, как недавно билось моё. — Пойдём, — сказал я, указывая на машину. Она посмотрела на меня снизу вверх. В её взгляде было столько же недоверия, сколько и отчаянной надежды. Я понимал, что с её стороны мне доверять нельзя. Но ей всё равно идти больше было некуда. Она села внутрь, сжимая на себе мою куртку, пытаясь укутаться в неё сильнее. Я взглянул на неё, замечая насколько посинели её губы. Взгляд скользнул ниже и я увидел шрамы на ключицах и шее.. и красные следы от чужих пальцев. Железные руки легли на руль и я сжал его так сильно, что он чудом не треснул. Дворники лениво скребли по стеклу, оставляя мутные разводы. Каждый их взмах был как отсчёт времени. Раз. Два.. Три... И тишина, только стук капель по крыше. Я сидел, уставившись в дорогу, руки лежали на руле, но шум мотора терялся. Я слышал больше её дыхание. Чувствовал её напряжение. Гнёт.. такой похожий на мой. Она не смотрела на меня. Голова низко опущена, волосы липнут к лицу, макияж размыт, и слёзы смешиваясь с водой, оставляют чёрные полосы на щёках. Я хотел что-то сказать — но слова застряли. Какие к чёрту слова, когда сам сидишь весь в чужой крови? — …Ты в порядке? — всё-таки выдавил я, сам понимая, как глупо это звучит. Она чуть заметно качнула головой. Не в знак отрицания и не в знак согласия — просто качнула, будто показать: «Я слышу». Мы сидели так, молча. Слушали, как дождь с шипением скатывается по стеклу. Вдали горел неон, блеклый и безразличный, словно мир за пределами этой машины жил чужой, фальшивой жизнью. А здесь — пустота. И вдруг я понял: сейчас мы одинаковые. Разбитые, мокрые, ненужные. Я больше не ощущал той грани, что она смотрит на меня свысока, раскидывая воздушные поцелуи преданным фанатам, не чувствовал, что я одинок в глубокой бездне, пока она возвышается на вершине, купаясь в солнечных лучах. Холод с ней больше не так кусал. Взгляд вновь невольно скользнул по ней. Шрамы.. сдертая ткань лифа, под остатком ткани которого я видел очертание её сосков. И мне было тошно от мысли, что кто-то мог посягнуть на неё.. — Только скажи кто это сделал, - хриплый рык донесся из моих губ и пальцы невольно сильнее сжали руль, — Только скажи и я- — Зачем ты это делаешь? Я замер. Голос не её — чужой, низкий, холодный. Словно сквозь её губы прорезался кто-то ещё. Тень скользнула по лицу, глаза на миг стали ледяными. — Зачем ты это делаешь? — Разве не ясно?! — сорвался я, — Я хочу защитить тебя. Я не хочу видеть тебя такой! Она оскалилась. Склонила голову вниз, тень от ресниц перечеркнула лицо. — В этом всё и дело, — хриплый смешок, — Я всегда была такой. Слабой. Ничтожной. — Значит, по-твоему лучше вершить самосуд? Как я? — слова рвали горло, — Разве это не слабость? Не в силах смириться с потерей десятилетиями?! — Нет! — её голос сорвался на крик, глаза вспыхнули, — Ничтожные - это те, кто позволяет себя бить. Кто молча смотрит в пол и терпит, пока их унижают. Ты понимаешь? Этот человек в зеркале… — она дёрнула головой в сторону стекла, где в отблесках неона дрожало её собственное лицо, — Я больше не хочу иметь к нему никакого отношения. — Робин, это один плохой день! Она резко повернулась ко мне. — Всё, что нужно - один плохой день, чтобы свести с ума самого здравомыслящего человека. Вот на таком расстоянии мир находится от меня. Всего один плохой день. — её губы дрогнули, и вдруг в голосе проступил леденящий хрип, — У тебя ведь тоже был плохой день, да? Я знаю… У тебя был такой день, и он сделал тебя таким же безумным, как и всех остальных. Просто ты отказываешься это признать. Ты продолжаешь притворяться, будто добро в жизни имеет смысл.. После её слов повисла тишина. Снаружи всё так же шумел дождь, но внутри машины казалось, что он перестал существовать. Только хриплое дыхание — моё и её, смешанное в тесном пространстве. Она отвернулась к окну. Я видел её отражение в стекле: размытое, смазанное каплями воды, будто чужое лицо. И в нём не было ни Робин, ни той девушки, которая дарила покой и благосклонность всему миру, которая всегда грела моё сердце своей мелодией. Только холод. Только пустота. Я поймал себя на мысли, что хочу протянуть руку — дотронуться, вернуть её истинное лицо, сказать хоть что-то, обнять её крепко-крепко. Но пальцы сжались в кулак. Любое слово было бы ни к месту.. так мне казалось. — …Я отвезу тебя домой, — наконец выдавил я. Голос прозвучал глухим. Она не ответила. Только слегка кивнула. Этого оказалось достаточно. Мотор загудел, колёса прорезали лужу. Машина двинулась в ночь, а неоновые вывески растянулись в потоки, словно сама реальность пыталась смыться вместе с дождём.

—

Выгравировано синим:

«Ты не можешь просто мечтать о другом характере — ты должен выковать его себе.»

«Это был танец масок, и каждая маска была совершенным лицом, и каждое лицо — реальной маской, так что не было ни маски, ни лица... одно лицо, которое меняется, превращаясь само в себя, снова и снова..»