Клавиши

— Еще раз. Пальцы плавно ложатся на клавиши в сотый раз, подушечки саднят, чуть побаливают. Пианино издает жалобный звук из-под дрогнувших рук, глаза расширяются в страхе грядущего наказания. — Руки. Он вытягивает запястья, сжимая кулаки с такой силой, чтобы после остались ямки от ногтей. Плоская указка отбивает мелодию по бледной коже, оставляя ноты вверх по руке. — Достаточно. Ты можешь идти. Он никогда не был многословен, доказывал каждую свою фразу делом, заставлял бояться поднять взгляд и сказать что-либо вслух. Его ненавидели и обожали, уважали и хотели втоптать в грязь. Все его методы обучения были не то, чтобы незаконны, скорее абсолютно маргинальны. Его любимым способом воспитания было насилие, а самым верным товарищем в этом деле – пласт тоненького дерева, оставляющего царапины и занозы. Он обожал развлекаться в оставшееся от занятий время, теша свое дряхлое эго страданиями молодых мальчишек и девчонок. Например, он не мог устоять перед... — Ничего не забыл? - он тянул каждое слово с неимоверным наслаждением и мерзкой ухмылкой, которая пробивала в дрожь, которая заставляла тебя встать на месте как вкопанного и одновременно вызывала желание убежать как можно дальше. - плохой мальчик, Боря, очень плохой мальчик.                                 *** — Боря, подойди сюда, ты закончил с домашней работой? - Отец. Его амбиции насчет сына не имели края, он воспринимал его, как нового себя, как шанс построить удачную жизнь состоятельного бизнесмена, уехать в другой город, иметь большую дружную семью, а не маленький диван на кухне и героинщика в припадке на заднем сидении машины. Осточертело. Он давно закрыл глаза на желания сына, на его личность, чувства, эмоции. Музыкальная школа с четырех лет, дополнительные занятия по английскому и китайскому с семи, вместо песочницы и пластиковых формочек-бабочек пробежки с отцом до изнеможения, а по вечерам чтение классики и повторение изученного вчера материала. Сущий ад, но мальчик привык так жить, у него не было детства, не было друзей и отношений, он не имел интересов и предпочтений, смысл жизни Хенкина – мятый лист в клеточку, висящий на стене над письменным столом, с надписью неонового зеленого цвета «РАСПИСАНИЕ». Это его библия, его уголовный кодекс, это вся его история, записанная на кусок переработанной древесины и он был доволен, был доволен, пока одноклассник не потащил его почти за руку, почти насильно, в чужую квартиру, смердящую алкоголем, пропитанную слюнями и чужой рвотой, пока он не дошел до кухни, переступая через бутылки дешевого пойла и подростков без сознания, пока не увидел кудрявую голову, если быть точнее затылок, блуждающие по чужому телу тонкие бледные руки с разбитыми костяшками и прижатого к подоконнику трясущегося паренька, сжимающего в руках края черного свитера. Все нутро обдало жаром, будто в ни разу не топленную печку засыпали слишком много угля, неизведанное чувство обволакивало, разливалось по телу теплым молоком, затягивалось узлом где-то снизу. Хочется в туалет. – Эй, нравится?

***

Громкий звук звонка выводит из состояния транса, что-то не так, что-то меняется, и он не понимает что, за окном очередная весна, слякоть и грязь остается на подошве ботинок, марает дешевый школьный ламинат и плитку в туалете, напоминания о предстоящих экзаменах давят, заставляют одноклассников блондина закатывать глаза и злобно цокать, сам же парень скорее интересовался тем, когда же распустятся почки на деревьях, трепетал в ожидании запаха черемухи на улице и трех месяцев разлуки с иудой музыкального мира. Июнь начнется с легкоатлетического лагеря, после посещения библиотеки в июле, август – начало курсов по иностранным языкам, Боря лишних вопросов не задавал, не перечил, хотя с каждым годом его распорядок жизни казался ему все более и более странным, в то время, когда его ровесники интересовались вкусом чужого рта и дешевого пива, Хенкин должен был интересоваться только грамматикой китайского или стометровкой, было в этом что-то несправедливое, а еще бесконечно манящее попробовать также, мысли об этом засасывали похуже болота, из которого выбраться было все сложнее и сложнее с каждым разом, но Боря стойко сопротивлялся не только собственному разуму, но и своему лучшему и по совместительству единственному другу. Егор. Ангел, посланный Боре, как единственная отдушина, перерыв между подходами, перемена между двумя физиками, он был мостом между парнем и социумом, он его карта и компас в походе за молодостью нормального подростка, единственная причина не многократных импульсивных и нелогичных поступков Хенкина. Заставить блондина сделать что-то не по расписанию крайне сложная задача, не удающаяся в девяноста процентах случаях даже Мэлу, но как и в любой программе бывают сбои, бывают и подвижки на клетчатом листочке, перенос времени на тридцать минут, и с каждым месяцем их дружбы черного маркера на белом листе становилось все больше, шесть часов сменялись сначала на шесть тридцать, потом на семь, а потом и вовсе переносились на завтра. — Борь, послушай меня сейчас внимательно, я понимаю, что и так о многом тебя прошу, и достаточно часто ты идешь мне на уступки, но сегодня другой случай... — Нет. – Светловолосый юноша отворачивается в противоположную сторону, меняя направление, его слова, будто острое лезвие, срезают маленькие ростки надежд на корню, он уже понял куда собирается затащить его Егор, каждый открытый рот в школе буквально кричал о предстоящей тусовке, они нахваливали ее так, как ни что другое, только если бы учитель литературы смог бы услышать то количество эпитетов, прозвучавших в монологе похвалы данного мероприятия, каждому была бы обеспечена пятерка в году, но Боря туда не собирался, в прошлый, то есть первый и последний раз, когда он был на школьной вечеринке, ему не понравилось, это было скучнее чем весь вечер проторчать в библиотеке или три часа истекать потом на занятиях по рукопашке, он просидел на табуретке в кухне в гордом одиночестве почти все время нахождениях в душной квартире, а пробыл он там совсем недолго, осознание своего отличия пришло быстро, понимание, что у него нет не единой точки соприкосновения с тем контингентом, который встречается на такого рода посиделках, еще быстрее, парень испытывал к ним всем лишь омерзение, они были ему противны и непонятны, и все их гнилые внутренние мирки были заполнены черной жижей, когда сам Боря был кристально чистым, пустым резервуаром, боявшимся запятнать даже горлышко о чужую грешность. — Нет, ты не понимаешь, это не как обычно, тут все по-другому будет, я прошу, ну умоляю, сходи в последний раз, ты же сам понимаешь мне туда нужно больше, чем получать кислород! — Хватит драматизировать, даже если я пойду туда с тобой ничего не измениться, ты кинешь меня уже в прихожей и убежишь к своей ненаглядной еще до того, как я успею шнурки развязать. Егор прислонился спиной к стене кирпичного здания, напоминавшего что-то вроде гаража, и сполз вниз, изображая карикатурно-театральную печаль, двумя пальцами он подхватил красную пачку сигарет из кармана, выуживая из нее длинную плотноскрученную сигарету и белую магнитовскую зажигалку, парень грустно закурил, тупя меланхоличный взгляд вдаль и многозначительно молча, на что Боря лишь закатывает глаза, разворачивается на пятках в противоположную от друга сторону и начинает медленный шаг. — Не заебало же тебя дома целыми днями сидеть и дрочить свою учебу, ты хоть раз хуй то дрочил или только словарь по французскому, эй, ну ты куда поперся, погоди меня. – Мэл тушит недокуренную сигарету о мокрую от недавнего дождя землю, закашливается, ускоряясь в попытках догнать камуфляжную куртку. — Не иди за мной, одежда пропахнет, я подумаю насчет твоего предложения, скинь адрес на всякий, но это не значит, что я приду, думай, что меня не будет. Хенкин шел мимо детских площадок с резвящимися детьми, между парков с парочками, мимо лавочек с бабушками, торговых центров, продуктовых магазинов и везде был лишним, у него не было места, у него не было дома, нет и сейчас, его и самого толком то нет, он не живет, он оболочка, которую заполняют другие, он отражение тех, с кем общается, пустышка, не имеющая ни единого личностного качества, и зачем люди живут по-другому, понять ему было не дано; блондин нередко задавался этим вопросом, замечая что всегда на голову выше других, отмечая их недостатки и попросту проходящую жизнь, он не понимал в чем смысл, почему они тратят драгоценное время на чувства, межличностные отношения, вредные привычки, а не на учебу и самосовершенствование, но в какой-то момент, когда вокруг него не было никого, в момент когда он доедал холодные макароны в школьной столовой совершенно один, а вокруг все сидели компаниями, он вдруг осознал, что что-то все таки упустил, неприятное колющее чувство скреблось, как кошка внутри, доставая когтями до ребер, она норовилась добраться до сердца, что “это” парень не особо понимал, списывая на недомогания и запивая водой в надежде, что вода смоет непонятное ощущение внутри и все будет как обычно.

***

Ключ в замочной скважине проворачивается два раза, после чего перед глазами всплывает прихожая маленькая и темная, она заставлена обовью и завешана пуховиками, лакированные туфли с узким носом мирно стоят дальше всего – отец дома. Худший расклад вещей, вечеринка сегодня точно не наклёвывается, хотя присутствие папаши - хорошая отговорка для того, чтобы завтра объяснить свое отсутствие на вписке Егору. Тусклый кухонный свет немного освещает коридор, короткостриженая голова склонена над столом, с яркой клеёнкой, мозолистые руки сжимают нечто, проводят по материалу, шурша пальцами. Глаза мальчика-подростка расширяются при виде тех самых клеточек и черного маркера, уже месяц он подсовывает отцу ложный планер, без тех самых помарок и отложенных дел, пряча огрызок в недрах матраса, маленький секрет маленького Хенкина был с позором раскрыт даже слишком быстро. — Вряд ли я смогу услышать оправдание, которого мне будет достаточно. – Он комкает кусок бумаги, вальяжно выпуская его из руки на пол, разворачивается на стуле, закидывая ногу на ногу, его глаза смотрят прямо, без колебаний, в них нет ни любви, ни пощады, он ждет четкого ответа на поставленный вопрос, закидывается очередной рюмкой и тяжело вздыхает, потирая глаза. – Я что мало тебе даю? Твоя обязанность – следовать расписанию, следовать плану, который я тщательно продумывал. Это что так сложно? Ты хочешь быть, как другие неудачники этого плешивого городка? А, скажи мне, Боренька, а что бы сейчас сказала твоя мать, глядя на тебя, как ты думаешь? Ногти впиваются в мягкую плоть теплых ладошек, пустой взгляд буравит пол под ногами, хочется раствориться, он даже не слышит слов человека стоящего напротив и ведущего такой искусно продуманный монолог, в его голове играет незамысловатая мелодия, недавно услышанная им благодаря Мэлу, он постоянно включал ее по дороге домой, когда темы для диалога исчерпывали себя, и сейчас он скорее бы оказался на любой задрипанной квартирке их маленького городка нежели в собственном названном доме перед вроде бы самым близким человеком, единственной родственной душой, оставшейся у него после той аварии. С каждым новым словом, вылетающим из рта напротив, внутри будто накапливался ком, он горячий, его не получается контролировать, и он хочет наружу. Похоже изжога. Без слов он проходит ближе к отцу, поднимая чекушку со стола, бьет ей с размаху об стену, наблюдая как осколки разлетаются по маленькой комнате, сжимает в руках оставшееся горлышко с острыми краями, прозрачная жидкость стекает по столу на пол, едкий запах заполняет ноздри не оставляя и шанса воздуху, дребезжание стекла, будто шум в ушах, застилает крики отца, Боря понимает, что улыбается, расслабляя руку, он выпускает так называемую “розочку” , проходит в прихожую, наспех запихивая белые шнурки по краям кроссовок, выбегает из подъезда и понимает, что не дышит, шум в ушах проходит, улица наполняется едким смехом, в поиске источника звука, рядом не оказывается никого, тогда становится ясно, что смеется сам Хенкин. Радость быстро сменяется страхом, когда он осознает , что ждет его завтра по возвращению домой, он не загладит это никогда, да и как, раньше такого не происходило, он всегда действовал по приказу, не отклоняясь ни на шаг от поставленной отцом цели, может ли это быть каким-то сбоем, как, например, поломка чайника, когда он не может выключиться сам и бесконечно закипает, норовя перегореть, Боря не знал точно, он знал лишь то, что ноги привели его прямо ко входу в злополучный подъезд старой многоэтажки, он будто в бреду ищет нужную квартиру, робеет перед дверью, но все же открывает ее дрожащими от предвкушения руками, музыка оглушает его сразу же, хлопок за ним он уже не слышит, лишь скидывает кеды, отодвигая их в сторону, и кидает на пол куртку, он действует будто в тумане, будто не он, а что-то за него, давно сидевшее внутри, притаившееся и ждущее своего часа. Привычной локацией становится кухня, уже заставленная бутылками и заполненная пластиковыми стаканчиками, с выходом на балкон, она была самым тихим на данный момент местом, все обитатели столпились в зале, наблюдая очередную драку и приступ рвоты на ламинат, блондин не сразу обнаруживает чужое присутствие в помещение, медленно поворачивая голову в сторону окна, он замечает черно-красный свитер, а под ним зажимающуюся синюю рубашку, нужно бежать, нет, извиниться или сделать вид, что не заметил, но Хенкин лишь глупо хлопает равнодушными глазами, сжимая кулаки по привычке, он не осознает что видит, есть ли у данного процесса название или термин, почему они оба мужчины и почему этот дрыщавый блондин, прижатый к подоконнику, издает такие звуки. Картина если не странная, то скорее пугающая, какая-то неправильная, непонятая, но почему-то донельзя пробуждающая внутри что-то неизвестное ранее. Пара карих глаз действует как отрезвитель, быстро возвращая все на свои места, а животный оскал побуждает отвернуться и исчезнуть, затеряться в толпе незнакомых спин. - Что, нравится?