После трансляции

***

— Ну и что ты устроил, Сынмин-а? — А что такое? — Сынмин смотрит на него с вызовом и потягивает газировку из маленькой бутылочки через трубочку, — что не так? Чем ты недоволен? — Ты знал, что у нас был прямой эфир, знал, что на тебя смотрели Чан с Джисоном. Ты как будто каждый раз бросаешь всем нам вызов, проверяя нервы на прочность. Сколько остальные вытерпят, прежде чем поставить тебя на место? Сколько вытерпит Чан, прежде чем сдаст тебя менеджеру, и компания начнет разборки уже серьезно. Сынмин взвивается, подскакивает и хочет что-то сказать, но Чанбин ловит его, разворачивает к себе спиной и с силой бьет по заднице. — Сколько, Сынмин? Сколько ты будешь ставить под угрозу наш секрет? — Это давно ни для кого не секрет… оохх! Хен! Чанбин бьет его снова. Сильно. Сжимает руку на заднице сквозь тонкие шорты, а потом бьет еще раз. — Чанбин, что ты..? — Я хотел с тобой поругаться, — Чанбин прижимает его к себе и теснит к столу, стоящему посреди гостиной огромного номера Сынмина. Чанбин кладет руку ему на шею и давит, гладит кадык пальцами, когда Сынмин задирает голову, открывая ему лучший доступ, и хрипит на ухо: — Больше не хочу ругаться. Но я определенно выскажу тебе все, что я думаю. Так, чтобы ты запомнил получше. Чанбин отпускает его, делает полшага назад, а потом давит на поясницу, заставляя улечься грудью прямо на столешницу. — Какого черта? — Тише. Чанбин размахивается и бьет по правой ягодице со всей силой, совершенно не жалея, и Сынмин вскрикивает и тут же зажимает зубами кулак, чтобы заглушить звуки. — Правильно, мы должны быть тихими, сюда не должно сбежаться пол-отеля, чтобы проверить, все ли в порядке. Чанбин бьет снова, еще сильнее, и Сынмин мычит с отчаяньем, но при этом даже не пытается подняться или отодвинуться. И он расставляет ноги шире, ерзая по столешнице животом, а о ее край — промежностью. — Ты переходишь все границы, Сынмин, — удар, один, второй, третий, — ведешь себя беспардонно, нарываешься. Ты и сам знаешь, что лучше не привлекать к нам внимание, но звонишь мне тогда, когда я не один, и устраиваешь танцы с раздеванием. И при этом ты-то прекрасно знаешь, что я не один. — Но я… — Замолчи. Чанбин подходит к нему вплотную, прижимается к его ягодицам, и Сынмин протяжно стонет в ответ на это, теряя всякий запал спорить. Его реакции всегда такие искренние и честные. Он никогда не может сдерживать себя, когда Чанбин рядом. Сынмин открыт для него, он реагирует на него в секунду, ведется на каждое слово или прикосновение. Каждый его удар оседает болью, но такой правильной, такой желанной, и сейчас Сынмин ерзает и дергается, пытаясь задницей прочувствовать, возбужден Чанбин или нет. Чанбин замечает это и тут же отстраняется. — Ты меня совершенно не слушаешь, да? Все, что тебя интересует — это мой член? Сынмин стонет и скребет ногтями по столешнице. Он не понимает, чего Чанбин так взъелся на него, но на всякий случай держит язык за зубами и старается вслух не подтвердить — да, прямо сейчас он очень занят мыслями о крепком твердом члене Чанбина, и все остальное, в том числе выговор за танец с раздеванием на камеру для 3рачи, его волнует очень мало. Чанбин кладет руки на его поясницу, ныряет пальцами под футболку и оглаживает талию, а потом спускается ниже, цепляет резинку шорт и тянет вниз. — Ты хоть бы постеснялся. — Ну жарко ведь, хен, — ноет Сынмин, чувствуя, как лицо обдает жаром, — да и не думал я, что кто-то ко мне придет. Зачем мне в десять вещей одеваться? — Не ври, ты знал, что я приду. Сынмин мотает головой, а потом вскрикивает и шипит. Чанбин снова бьет его по заднице, теперь по левой ягодице, и звук громкого сочного шлепка наполняет комнату и, кажется, оглушает. — Черт возьми. — Ты. Очень. Сильно. Меня. Разозлил. Сынмин. Очень сильно. Чанбин шлепает его на каждое слово, все сильнее и сильнее, не проявляя никакой пощады, и Сынмин стонет, скулит, а в конце хрипит, скользя щекой по гладкой твердой поверхности стола. Его задница горит огнем, а когда Чанбин сжимает пальцы на ягодицах, растирая их, он захлебывается стоном, но все равно не может пошевелиться. Это выше его сил. Его бедра дрожат до трясучки, а Чанбин будто специально теперь пошлепывает мягко и нежно, и будто специально иногда промахивается, касаясь пальцами мошонки. — Я не смогу завтра сидеть, — хрипит Сынмин и жмурит глаза, потому что Чанбин хватает шорты, застрявшие у него в коленях, и тянет наверх, одевая его. — Какая жалость. Ну значит на завтрашнем концерте придется тебе все время стоять. Не пристраивай никуда свою симпатичную жопку, ладно? Чанбин фыркнул и отошел от него, отмечая, что Сынмин, впрочем, даже не пошевелился, все еще оставаясь в этой покорной открытой позе с широко разведенными ногами. — Завтра, кстати, наша очередь, Сынмин, — Чанбин достал из бара бутылочку воды и с громким треском открутил крышку, — веди себя прилично, я тебя по-хорошему прошу. И… Сынмин поворачивает голову в его сторону, скашивая взгляд, чтобы лучше видеть. Смотрит очень остро. — С нами будет Хенджин. — Какого черта?! — Сынмин кривится, тяжело опирается рукой о стол и медленно поднимается, — почему? Кто это придумал? — Менеджер, пиар-отдел, сам Хенджин захотел. Откуда мне знать? И какая по большому счету разница. Придет и придет, твоя задача не устроить шоу, Сынмин. — Я не хочу, чтобы Хенджин приходил! Это наша трансляция, сколько можно? Чанбин фыркает и отпивает еще воды, замечая, что умудрился выпить целую бутылочку за этим спором. — Только не говори, что ревнуешь? — он подходит ближе к Сынмину и снова заставляет его лечь на стол, и снова поглаживает по заднице раскрытой ладонью. — Причем тут ревность? — взвизгивает Сынмин, получая очередной шлепок, — я знаю, что он-то чихать на тебя хотел в этом смысле. Дело не в Хенджине и даже не в тебе, а в стаффе, который упорно продолжает настаивать на… — Это популярно — Это заебало. Сынмин стонет от очередного очень хлесткого удара. Он думал, что Чанбин закончил с ним, но тот внезапно снова набирает обороты. — Это заебало, — все равно не сдается Сынмин, — всех: меня, Хенджина. Тебя, видимо нет, раз ты доволен. — Я так понимаю, этот метод не поможет и тебя не угомонит. Чанбин рывком поднимает Сынмина со стола и тащит к кровати. Сынмин запинается, бьется коленями и падает на кровать со стоном, но проглатывает все возмущения, когда Чанбин стягивает майку прямо перед ним. Сынмин жадно разглядывает его тело, приподнимаясь на локтях. Ему мало, всегда мало, сколько бы раз он Чанбина ни видел без одежды. Сколько бы раз это ни происходило в постели, а не просто после репетиции или в гримерке. Чанбин тем временем также быстро сдергивает с себя шорты и трусы. — А ты чего ждешь? — голос Чанбина низкий и на первый взгляд раздраженный, но Сынмин знает, выучил, что за таким тоном тот прячет нетерпение. — Раздень меня, — выдыхает Сынмин и откидывается назад, слегка разводя ноги в стороны. Он замирает, когда чувствует мягкое касание на коленной чашечке, улыбается и прикрывает глаза. Это единственная нежность, которая ждет его в ближайшие минуты. Чанбин доходит с поцелуями до внутренней стороны бедра, задирает шорты и больно кусает. — Ай! — вопит Сынмин и дергается, но Чанбин давит ему на бедра, удерживая на месте. — Ты заслужил, ясно тебе? Шорты сдираются с Сынмина так быстро и небрежно, что он вздрагивает, а потом сам стягивает с себя футболку. Чанбин отходит, идет прямиком к валяющемуся в углу чемодану и приносит бутыль со смазкой. — Ты не растягивал себя? Сынмин качает головой, чувствуя, как чужие пальцы двигаются внутри, и закусывая губы от давления на нежные стенки. — Подумал, что того, что было утром — достаточно. А сейчас ты сам немного постараешься для меня. Чанбин фыркает, кивает и добавляет еще один палец. Сынмин сгибает ногу в колене и Чанбин наклоняется вбок и оставляет новые нежные влажные поцелуи на коленной чашечке. Он целует и облизывает кожу, снова и снова, пока с силой разводит пальцы внутри. Сынмину нравится его проявление заботы. Чанбин знает, что это не больно, что они трахаются слишком часто, чтобы это могло приносить настоящий дискомфорт, но все равно он старается хоть как-то облегчить этот процесс, отвлечь. — Этого достаточно, Бин. Давай же. Чанбин выливает на себя смазку и гладит себя, глубоко и тяжело дыша и разглядывая Сынмина. Сынмин облизывается и ждет, разводя ноги в разные стороны и не смея спорить или торопить. Он знает, что Чанбину нравится, когда он изображает из себя покорность и послушание. Им обоим нравится знать, что Сынмин эту самую покорность лишь изображает. Горячая большая ладонь Чанбина ложится на его живот, оглаживает, давит пальцами и сжимает кожу, двигается вниз к бедру, а потом оставляет легкий шлепок. — Бин… Сынмин чувствует желание подскочить с места, вцепиться в Чанбина, развернуть их и повалить на кровать. Он усилием воли заставляет себя лежать перед Чанбином в открытой позе, а сам потихоньку начинает звереть от желания обладать им. Сегодня, сейчас, он предпочел бы, чтобы они поменялись ролями. Он знает, что Чанбин не уступит, и от этого желание становится только сильнее. — Выглядишь так, будто сейчас зарычишь, — смеется над ним Чанбин, наклоняется ближе, просовывает под ним руку, обнимая за спину, касается скользкой головкой входа и дразнит. — Если ты не так уж и сильно этого хочешь, то можем поменяться. — И не мечтай, Сынмин-а. Чанбин кусает его за ухо, больно, сильно, и Сынмин воет, а потом всхлипывает, когда Чанбин толкается внутрь, замирает так и начинает вылизывать место укуса. Чанбин дает ему время привыкнуть, как и всегда ждет, пока Сынмин не начинает сжимать его внутри, сигнализируя о том, что он готов к большему. Чанбин гладит его руками, жадно ощупывает пальцами каждый сантиметр кожи и начинает двигаться, сначала медленно, но с каждым толчком наращивая темп. Сынмин прикрывает глаза и стонет от удовольствия. Он тянется рукой к Чанбину и гладит его по животу, наслаждаясь тем, что сейчас в такой момент Чанбин его не отталкивает и не скидывает его руку с себя. — Мне это так нравится, — Сынмин облизывается, мычит и пытается обхватить Чанбина ногами, лезет к нему, приподнимаясь и оставляя россыпи поцелуев на груди. Чанбин же издает какой-то несдержанный звук, приказывает лечь обратно, приподнимает его бедра, меняет угол проникновения, а потом и вовсе отрывает его таз от кровати, насаживая на себя. Он входит на всю длину, а потом толкается несколько раз и замирает, заставляя Сынмина извиваться в такой неудобной позе, пытаясь получить больше стимуляции. — Мне нравится, что до конца этой части тура ты снизу. Там тебе самое место. — А мне не нравится, что мы этот вопрос на кнб решаем, — натужно хрипит Сынмин, не прекращая попыток подвигаться на Чанбине хоть сколько-нибудь. — Не ври, тебе все нравится, ты буквально в восторге. — Нет, уверен, что я бы с тобой ловчее справился, Бини-хен. Ты мне что-то мало внимания уделяешь. И не стараешься совсем. — Ты так думаешь? Чанбин опускает его, позволяет лечь на кровать всем телом, наклоняется близко-близко, опираясь на руку прямо возле головы Сынмина и шепчет практически в самые губы. — До приезда в Корею я буду трахать тебя каждый день. Я — тебя. И ты будешь скулить, стонать и просить о большем. И не факт, что потом мы поменяемся. Очень уж ты любишь проигрывать мне, когда вопрос касается возможности появления моего члена в твоей заднице. Сынмин распахивает глаза и дрожит от его слов, не в силах справиться с собой. А Чанбин обнимает его крепко, давит всем весом, буквально укладывается сверху. Сынмин задыхается под ним, вымученно стонет и обнимает руками и ногами, пытаясь вжать в себе еще сильнее, стать еще ближе. Чанбин горячий, его кожа ощущается гладкой, а волосы на затылке взмокли от усердия, и Сынмин зарывается в них пальцами, то оттягивает, то прижимает к себе его голову, громко скулит, когда Чанбин проходится влажными поцелуями по его шее. Сынмин ерзает, чувствует себя заполненным и таким счастливым. Ему и правда нравится быть под Чанбином, принадлежать, отдаваться. Это даже в его мыслях звучит так распутно, что жар затапливает лицо, а потом ползет вниз. Он знает, что принадлежит Чанбину. В какой бы позиции он ни был, он принадлежит Чанбину, и никогда — наоборот. Чанбин же в это время выцеловывает его шею, а потом лезет языком в ухо, очерчивает кончиком языка ушную раковину, с наслаждением сосет мочку, посылая по телу Сынмина табун мурашек. — Перевернись на живот, — приказывает ему Чанбин, отстраняется, и Сынмин, даже чувствуя свое тело невесомым, все равно покорно исполняет приказ. Его ноги и руки дрожат, но он переворачивается, ложится, на живот, падая лицом в подушку. Чанбин входит в него легко, с рыком и громким шлепком, снова замирает на секунду, а потом начинает трахать сильно. Почти грубо. Сынмин думает о том, что Чанбин трахал его позавчера, вчера, сегодня утром, перед концертом и, вероятно, трахнет на следующее утро. Он делает это с ним так часто, что сейчас Сынмина совершенно можно не жалеть. Он так растянут для Чанбина. Чанбин касается шеи, снова целует и проводит языком дорожку, собирая соленый пот, а потом опускается ниже и сильно кусает за плечо. — Эй, полегче, я же выступаю в чертовой майке в дуэте! — Ну значит, кутайся в свой плащ тщательнее. Никто не должен видеть тебя таким. Никто не должен знать, что ты мне позволяешь. Чанбин кусает снова, и Сынмин стонет, желая что-то возразить, но в конце концов сдается, признавая, что чужое, даже такое болезненное внимание ощущается донельзя приятно. А потом он пытается приподнять таз, подстраиваясь под толчки. — Не думаю, что нам вообще стоит дальше играть, потому что очевидно, где ты хочешь быть, Сынмин-а. — Нет, но… — Да, щенок, да, — чужие руки сдавливает его шею, оглаживают талию, массируют плечи. у Сынмина нет сил спорить. Да и желания не соглашаться с Чанбином тоже нет. Тот ведь прав, и хоть Сынмин и никогда не признается и будет предлагать решать, кому какая позиция достанется, только из вредности, на самом деле, Чанбин чертовски прав. Он так хорошо его понимает. Сынмин снова стонет, а Чанбин толкается только сильнее, заставляя его издавать совсем уж нечленораздельные звуки. — Ты мой щенок, Сынмин-а. Злой, кусачий, ревнивый, но все равно мой. И ты будешь подо мной столько, сколько я скажу. А мою задницу будешь получать иногда в качестве угощения за хорошее поведение. Сынмин хочет взвиться и снова ввязаться в спор, но вместо этого мелко кивает. — Встань на колени. — Я не… могу. — Давай живее, Сынмин-а. Его ноги дрожат и не слушаются, но Сынмин все равно встает на колени, подгребая подушки поближе, понимая, что, скорее всего, долго не выдержит и просто рухнет на них. Чанбин шлепает его. — Бин… Один удар следует за другим, его ягодицы горят огнем, и Сынмин всхлипывает, дрожит, но покорно терпит, потому что, наверное, он и правда сегодня вышел за рамки. Он просто хотел показать остальным, что их с Чанбином связывает нечто большее. Они не идиоты, и так в курсе их взаимоотношений, но Сынмин просто в который раз хотел наглядно это продемонстрировать — он раздевается перед Чанбином, а тот теряет дар речи, его язык заплетается, и он смотрит жадно. Чанбин много не говорит, но его реакция тоже всегда честная — он смущен и заведен, когда Сынмин вытворяет что-то такое. И сейчас Сынмин получает звонкие удары, воет и крутит задницей, но не просит остановиться — ему нравится, что Чанбин так сильно завелся из-за этого всего. Сынмин знает, что заслужил и поэтому покорно терпит, все что происходит с его задницей. Чанбин опускает ладонь на его ягодицу с особой силой, и Сынмин дергается, вскрикивает и зажимает зубами кулак снова, а Чанбин льет на него прохладную смазку и, не дав одуматься, толкается внутрь, больше его не жалея. Сынмин падает на грудь, его бедра трясутся, его тело не слушается и, если бы Чанбин не поддерживал его за талию и бедра, возможно, он упал бы на кровать весь. Но сейчас он стоит в максимально открытой позе, выпячивая зад кверху и позволяя Чанбину трахать себя так сильно и глубоко, что перед глазами меркнет. А Чанбин давит ему на поясницу, разводит ягодицы в стороны, играет с ними, не обращая внимание на багровые отметины, и, сделав пару резких толчков, кончает внутрь. На нем не было презерватива, и Сынмин знает, что это значит. Чанбин заставляет его лечь, выходит, а потом Сынмин прикрывает глаза, когда его догадка подтверждается. Чанбин проникает в него пальцами, гладит стенки, медленно двигается вперед-назад несколько раз, а потом сгибает пальцы и касается простаты. — О, ты так возбужден, — рычит ему в ухо Чанбин, — я чувствую, как она увеличилась, как набухла от того, что ты был в восторге, как я тебя трахал. Сынмин согласно мычит и раздвигает ноги шире. Он извивается, постанывая и пытаясь потереться о постель зажатым между нею и животом членом. Чанбин замечает это, смешливо фыркает и лезет под Сынмина, чтобы схватить его член, вытащить и завести между его ног. — Нет, ну пожалуйста… — Давай, щенок, ты сможешь. Порадуй меня. Пальцы двигаются внутри, массируют простату, то лишь аккуратно касаясь, то водя круговыми движениями и переминаясь, то с силой надавливая. Сынмин поскуливает и комкает в пальцах простынь, а потом протяжно стонет, когда Чанбин склоняется над ним и оставляет осторожные легкие поцелуи на ягодицах. Его губы касаются трепетно, он знает, что приложил слишком много усилий, и сейчас любое резкое движение принесло бы дискомфорт. Поэтому он целует, лижет языком, трется носом и щеками, словно для него это необыкновенная сладость и вкусный десерт, в котором он хочется измазаться полностью. Его язык очерчивает круги, оставляет влажные широкие дорожки, доходит до поясницы, а потом спускается вниз, в ложбинку между ягодиц, к пальцам, и аккуратно исследует колечко мышц, пытаясь приникнуть внутрь вместе с пальцами. Сынмин всхлипывает, разводит ноги шире, дергается и виляет задницей, пытаясь насадиться сильнее, почувствовать его ярче. Чанбин оттягивает ягодицу в сторону, максимально открывая Сынмина, разводит пальцы, растягивая анус, и проникает языком внутрь и двигается, имитируя толчки. Сынмин отчаянно дергается, зовет его по имени, а потом только и может, что стонать, когда Чанбин возобновляет движение пальцев на простате, а сам буквально присасывается к его ягодице. Сынмин кончает, судорожно сжимаясь, жмурясь от переизбытка ощущений, от того, что такой оргазм ощущается совсем иначе, будто он выстраданный, но еще более яркий, чем обычно. Чанбин довольно посмеивается и хвалит его, а еще собирает его собственную сперму и заталкивает ее внутрь Сынмина. Сынмин чувствует себя в прямом смысле заебанным и уставшим, но при этом довольным. Он улыбается и не спешит орать на Чанбина за то, что тот никак не может оставить его задницу в покое. — Я принесу тебе воды, — Чанбин поднимается с кровати и уже делает шаг в сторону мини бара, когда Сынмин хрипло говорит: — Я люблю тебя, Чанбин. Чанбин замирает на секунду, хмыкает и идет за водой, ничего не говоря в ответ. Он возвращается с бутылкой и стаканом, заботливо переливает воду в емкость и подает Сынмину, помогая перевернуться. — Ты никогда не говоришь того же самого, — Сынмин чувствует странное чувство. Не обида, но что-то иное, что-то, что гложет его и никак не дает заткнуться. Он знает, что он не просто забава для Чанбина, знает, что тот, вероятно, чувствует то же самое, но это странное желание — хотеть слышать чужие признания, гложет Сынмина денно и нощно и не дает жить спокойно. — Хватит, Сынмин, я говорил тебе это час назад примерно десять раз. — Это другое. В шутку на трансляции, чтобы позабавить фанатов. Но когда мы остаемся наедине и говорим серьезно, ты никогда не отвечаешь мне. — Выпей воды, Сынмин. Сынмин оставляет стакан на прикроватной тумбочке, напрягается, стараясь удержать в себе и свою, и чужую сперму, встает и уходит в душ. Он думает, что никого не застанет в номере, когда вернется, но Чанбин все еще тут и молча идет в душ вторым. Сынмин горько усмехается и ложится спать, отворачиваясь к стенке и надеясь побыстрее уснуть. Чанбин возвращается, мягко ступает и присаживается рядом с ним на кровать и осторожно гладит по обнаженным плечам. — Если бы я тебя не любил, Сынмин, я бы просто ушел. То, что я не говорю о своих чувствах словами, не значит, что у меня их нет. И ты тоже это знаешь. Мы так давно вместе. — Хотя бы иногда, — гудит Сынмин, скидывая с себя чужие руки и зарываясь в простыни с головой, — я просто хочу слышать это от тебя. — Я говорю о своей любви поступками. Чан строго настрого запретил мне оставаться у тебя на ночь, чтобы не спровоцировать сплетни, но я останусь. Потому что знаю, что для тебя это важно и нужно. Потому что вижу, что ты надутый и расстроенный, и был таким и во время концерта, и после, когда упрямо названивал мне во время трансляции. Я все это вижу и замечаю, Сынмин, и, конечно же, я тебя люблю. Очень давно. — Я хочу твоих признаний. — А я хочу, чтобы ты был менее шиложопым. — Причем тут это? — вскидывается Сынмин, выныривает из простыни и садится на кровати, гневно смотря на Чанбина. И натыкается на его мягкое расслабленное лицо и взгляд, полный нежности. Сынмин теряется, не понимая, как себя дальше вести, а Чанбин посмеивается и прижимает его к себе. — Шучу, конечно. Мне нравится то, какой ты есть, но иногда… Сынмин, я ведь и правда говорю тебе о своей любви. Твоя ревность бесмысленна, беспочвенна и немного обидна. Мы взрослые люди, неужели ты думаешь, что я стал бы врать и оставаться рядом с нелюбимым человеком. Зачем мне это? — Но ты… такой популярный. Всем тебя надо потрогать, всем надо притереться, облапать, облизать взглядом, — Сынмин недовольно ворчит и тычется ему в шею, горбясь и дергая плечами, намекая на то, чтобы Чанбин обнял его покрепче. — А ты несносный, проблемный и чуть что, готов вцепиться диким зверем и не отпускать. С тобой тоже сложно, знаешь ли. — Эй! — Сынмин отстраняется и недовольно бьет его по голому плечу, — раз я такой проблемный, то какого черта… Чанбин со смехом тянет его к себе и целует, и Сынмин упирается руками, всерьез пытаясь оттолкнуть, но оказывается на лопатках через мгновение. Чанбин накрывает его собой и жадно целует, не отпускает, пока Сынмин не теряет запал не растекается под ним, а потом несмело обнимает за плечи и наконец отвечает на поцелуй. — Ревнушка, — Чанбин чмокает его в нос и скатывается, устраиваясь рядом, — но я все равно люблю тебя. Слышал, да? Сынмин надувается, отворачивается и молчит, а потом не может сдержать улыбки, когда Чанбин обнимает его сзади и притягивает к себе, целуя в макушку. — Прекрати, Сынмин, мы же взрослые, сознательные люди. Мы сделали свой выбор, подошли к нему ответственно и каждый день продолжаем быть уверенными, что оказались правы. Я выбрал тебя, а ты меня. Прекрати мучать нас обоих своими сомнениями. — Нет, но… — Таких, как ты, не бросают. — Каких это? — Сынмин в подозрении дергается и приподнимает голову, вглядываясь в темноту комнаты. Чанбин сзади целует его в шею, а потом слегка сжимает зубы, заставляя протяжно застонать. — Необыкновенных. Красивых, талантливых, самых лучших. Мне вот ни разу в голову не приходила такая мысль, а тебе? — Нет, конечно, — фыркает Сынмин, укладываясь обратно и переплетая пальцы с Чанбином, прижимая их к своей груди, — я от тебя в восторге. Готов уступать во всем. — Вранье. — Ну в чем-то точно готов уступать, — Сынмин хихикает, чувствуя, как Чанбин сжимает его, и обхватывает ногами, заводя одну руку назад, как в захвате. — Ты трепло, Сынмин. — Нет, я самый милый щеночек на свете. — Ага, чуть зазеваешься — и вот ты уже без руки. — Это потому что надо за руками своими следить и куда попало их не пихать. Ай! Со Чанбин, больно, ты чего кусаешься? — Не ори, — Чанбин рыкнул и его зубы вновь прошлись по ушной раковине, заставляя Сынмина задрожать, — завтра концерт, Сынмин, а потом трансляция, долгая и утомительная. Веди себя хорошо, понятно? — Да я самый послушный, — прохрипел Сынмин, беспокойно ерзая. — Хенджина не задирай, шуточки полегче шути. Одежду с меня не снимай. На коленочки не пристраивайся. — Вот тут обещать ничего не могу… оохх! — Сынмо! — Нет, ну один разочек всего, ну пожалуйста. — Нет, веди себя прилично, иначе завтра точно один в холодной кровати будешь спать, ясно тебе? — Ясно, ясно, — сварливо проворчал Сынмин, поджимая губы и тяжело вздыхая. Чанбин обнял его крепче, зарылся носом в волосы, снова поцеловал в загривок и расслабленно выдохнул, явно намереваясь заснуть. — Ты ведь все сделаешь ровно наоборот, ведь так? — руки Чанбина гладили его невесомо, но Сынмин все равно напрягся, чувствуя, что каждое даже легкое касание зажигает в нем пожары. Они ведь и правда собрались спать. — Я постараюсь ради тебя, — прогудел он, — правда. — Спасибо. Для меня важно знать, что мы все еще слышим друг друга. — Я… — Люблю тебя. И буду говорить это чаще, я понял. Спокойной ночи, щеночек, спи хорошо и постарайся завтра не устроить сенсацию, договорились?

***