Крыша || Кира Медведева

Она спустилась вниз, к выходу из подъезда, но не вышла. Прислонилась лбом к холодному стеклу двери. Как будто так можно было охладить мысли. Всё в теле болело: не физически, а иначе — будто кто-то внутри неё зашевелился и начал выламывать ребра изнутри. Внутри всё зудело. Всё кричало. Что это было? Кто я такая, если позволила это? Почему не ударила, не закричала, не убежала сразу? Пальцы дрожали. Руки были чужие. Голова тяжёлая, как мокрая подушка после плохих снов. Она вышла всё-таки. И пошла. Куда — не знала. Просто ноги шли. Через мост, вдоль дороги. Машины рычали и проносились мимо, как будто жизнь решила доказать, что умеет быть быстрой и слепой. Остановилась на пустой детской площадке. Присела на качели. Они скрипнули, как будто обиделись. И вот тогда — пришло. Воспоминание. Рваное, нечёткое, как старая касета, которую накручивают карандашом раз за разом. Санкт-Петербург. Старый дом с лепниной, пахнущий кофем, книжной пылью и маревом интеллигенции. Большая гостиная, бабушкины портреты, разговоры вполголоса о Чехове, Тарковском, «душевной чистоте» и «высоком вкусе». Но в этом тепле было что-то липкое — как патока, в которую проваливались чувства. — Ася, не сиди на полу. Садись за стол, как нормальная девочка. Она тянулась за игрушкой — плюшевым котом. Не за книгой. Это и было преступлением. — Ты хочешь быть глупой? Или некрасивой? В три года — хочется просто быть. В пять — начинаешь хотеть быть «правильной». В семь — уже умеешь не плакать при людях. В девять — знаешь, что лучше молчать, чем говорить не то. — Твоя дочь слишком молчаливая, — говорили знакомые. — Она у нас вдумчивая, — отвечала мама, улыбаясь выученной улыбкой. — Она наблюдает. Ася действительно наблюдала. С четырёх лет — за тем, как родители обнимаются только на людях. С пяти — как бабушка говорит: «Нам повезло, что у неё лицо тонкое, интеллигентное. Не такое, как у той соседской девчёнки.» С шести — за тем, как отец отводит глаза, когда она спрашивает, почему он никогда не бывает дома вечером. А потом — одиночество. Комната с книжными полками. Ни игрушек, ни беспорядка. Только правила. Только порядок. — Ты не должна так смеяться. Это вульгарно. — Не ешь руками. Ты что, зверь? — Зачем ты нарисовала это? Это безвкусица. Перерисуй. Вот — смотри, как красиво. Каждый день — экзамен. Каждый день — как стеклянная клетка, в которой ты должен улыбаться, дышать тихо, говорить правильно. — Нам с тобой повезло, Асенька. У тебя правильная семья. Не забывай об этом. — как на повторе говорила бабушка. Но в голове — тишина. Звенящая. Как в церкви после службы. Где нельзя говорить. Где даже слёзы — предательство. Она впервые попробовала закурить в 13. Не потому что хотелось. Потому что очень хотелось не быть собой. Хоть чуть-чуть. Хоть на вдох. Она спряталась в туалете. Закрылась. Подкурила. Сделала одну затяжку — и её вырвало. Сигарета упала в раковину. Сгорела. — Ася, у тебя глаза красные. Всё в порядке? — Да. — Умница. Вижу, не врёшь. С тех пор она научилась врать так, что верили даже самые внимательные. — Ты как мать твоя, упрямая. Слово поперёк — и сразу в угол. Голос бабушки. Как щёлканье пальцев у дирижёра. Один раз — и вся оркестровая тишина должна смениться нужным аккордом. — Мы интеллигенция. У нас всё должно быть красиво. Иначе зачем жить? Красота без тепла. Вежливость без любви. Ася качается. Медленно. Туда-сюда. Скрип качелей перекрывает пульс в висках. После ночи она не чувствует ни рук, ни ног. Чувствует только — стыд. Тонкий, прозрачный, но липкий. Как медленно стекающее что-то грязное по коже. Она позволила. Не потому что хотела — а потому что не знала, как сказать «нет». Потому что тело реагировало, а мозг — молчал. Он всегда молчал, когда надо было кричать. А потом — встала и ушла. А это уже — победа. И всё же внутри гудело одно: Зачем ты туда пошла? Зачем осталась? Почему не закрылась? Качели останавливаются. Тишина. Холодно. Но хорошо. Ася достаёт телефон. Пальцы медленно скользят по экрану. Контакт: Кира. Один вызов. Без фотографии. Только цифры. Смотрит. Не удаляет. Но и не пишет. Она чувствует, как в груди снова зарождается старое знакомое ощущение — не паника, нет. Просто пустота. Только теперь она — не её. Она как будто из чужих рук. Впрыснута насильно. Осколками после попытки быть «как все». Вернувшись домой, Ася раздевается. Душ. Долгий. Горячий. До красных плеч. Стирает всё — запахи, мысли, ощущения. Стирает себя до чистого полотна. Потом — зеркало. Смотрит. Глаза — серо-голубые, покрасневшие. Волосы прилипли к лбу. В уголке губ — трещина. Как напоминание: не открывай рот, если не готова. Она смотрит в глаза себе. И впервые за долгое время шепчет вслух: — Я — не грязь. И даже если голос дрожит — это уже начало.