Крыша || Кира Медведева

Кира не видела её три дня. Не писала. Не звонила. Хоть и хотела. Каждую ночь стояла и курила, глядя на закрытую дверь напротив. Словно ждала, что та откроется, и всё будет по-старому — сигарета, равнодушие, странные диалоги ни о чём. Но двери не открывались. И сообщений не было. Ни одного. Саша исчезла. Навсегда. Даже не спорила. Не плакала. Просто вытерла свои театральные слёзы и ушла. Сцена в кафе закончилась не победой, а пустотой. Ася ушла сразу после неё. Не сказала ни слова. И с тех пор — тишина. С той самой ночи. С той самой постели. С того момента, когда Кира впервые увидела не просто тело, а отказ. Это было хуже, чем удар. Кира забралась на крышу через чердак. Под ногами скрипели доски, пахло пылью и прошлым. Было холодно. Не февраль, конечно, но ветер с Волги пробирал до костей. На крыше — никого. Зато воздух — свежий. Острый. Чистый. Она закурила. Долго смотрела на горизонт, потом плюнула и полезла за телефоном. Долго искала её имя. Ася. Всего три буквы. Но вес — будто камень. Набрала. Отбой. Второй раз. Отбой. Третий — автоответчик. — Блядь... — выдохнула в экран. Ты же знала, Кира. Ты знала, что так будет. Ты всегда всё ломаешь. Всё, что красиво — сразу в грязь. Потому что не умеешь иначе. Потому что изначально — гниль внутри. Она почти ушла. Уже положила окурок в банку — когда услышала шаги. Лёгкие. Знакомые. Тихие, как в фильме про привидения. Ася. На ней — толстовка. Под глазами — фиолетовые круги. Волосы собраны, но кое-где выбиваются. В руке — сигареты. Она не говорит ни слова. Просто проходит мимо, как будто её тут и не было. Садится на край крыши. Закуривает. Кира стоит, не верит. Потом рывком подходит, садится рядом. — Ты пришла, — хрипло. — Наконец-то. Ася молчит. Смотрит куда-то вдаль. Дым поднимается вверх, растворяется в воздухе. — Слушай... — Кира выдыхает. — Я не знаю, с чего начать. — С тишины, — тихо отвечает Ася. Кира молчит. Сжимает кулак. — Я... я не должна была тогда. На той вписке. — Нет, не должна, — кивает Ася. — Но ты всё равно почти сделала. — Почти, — хрипит Кира. — И я об этом думаю. Без остановки. — А надо было подумать раньше. — Я не специально, Ась. Я реально думала, что ты... ну, блядь, хочешь тоже. Ты же сама нюхнула. Сама пошла. Сама... — Я — не вещь, Кира, — перебивает Ася. — Даже если я молчу. Даже если лежу и не двигаюсь. Это не значит, что можно. Пауза. Тяжёлая. — Я не трахалась с тобой. Я просто не кричала. Почувствуй разницу. Кира отводит взгляд. На губах — кровь. Она снова прикусила их. — Если бы ты сказала «нет»... — А если бы я вообще не могла ничего сказать? Кира замолкает. И эта тишина — громче любого крика. — Ты сказала, — тихо говорит она, — что если я трахну тебя — ты потом не будешь говорить со мной месяц. — Я не говорю с тобой уже три дня. Кира глотает. Молчит. Потом достаёт сигарету, зажигает. Руки дрожат. — Я не умею быть нормальной. Мне надо было сразу сказать тебе, что я — сломанная. Что я травмированная хуйня, которая воспринимает чувства, как угрозу. — Я это и так вижу, — сухо отвечает Ася. — Мне не надо объяснять. Мне надо, чтобы ты не лезла в меня, пока я не пущу. Кира молчит. Ася тушит сигарету о край крыши. Медленно встаёт. — Я пришла, потому что знала — ты будешь здесь. — А теперь? — А теперь ухожу. Кира вскакивает, хватает её за запястье. — Не уходи, пожалуйста. Просто... побудь. Не как «жертва». Не как «девочка». Просто — человек. Рядом. Ася долго смотрит. В глаза. В уставшое, напряжённое лицо. В руку, что держит её слишком крепко. Потом — кивает. — Десять минут. Ни слова. Кира отпускает. Садится. Ася — рядом. На расстоянии вытянутой руки. Обе молчат. Ветер шумит. Машины внизу гудят, как мухи. Собаки лают. Где-то хлопает окно. Но на крыше — тишина. Натянутая, как струна. Болезненная. И в этой тишине — две девочки. Одна боится приблизиться. Вторая — боится позволить. Но обе всё равно сидят рядом. И этого — пока что — достаточно.