Крыша || Кира Медведева

Бар «Клетка» сегодня с самого открытия был похож на рану, которую никто не собирается зашивать. Всё гниёт и стонет. Воздух — как внутри гроба, в который положили мёртвого тусовщика: перегар, табак, кислый запах блевоты, душных духов и мертвечины. Музыка грохотала так, будто пыталась выдавить из людей всё, что осталось живого. Красный свет бил по лицам, и каждый казался немного мёртвым. Стук стаканов, вопли, ржач, чья-то истерика в туалете — всё, как всегда. Только Кира не как всегда. Она стоит за стойкой. Похмельная, худая, раздражённая. Под глазами — фиолетовые провалы. В руке — шейкер. В другой — зажигалка. Она не спит уже вторые сутки. Всё плывёт, но она держится. Просто на автомате. После той ночи с машиной внутри что-то повредилось. Не резко, а медленно — как трещина на стекле, по которой теперь всё идёт паутинкой. — Ну чё, Клетка, развлеки меня, как умеешь, — бурчит она под нос и делает себе двойной ром без разрешения. — Девочка, а мне, пожалуйста, «Мохито», но чтоб мяты было не слишком, — пищит девица в короткой майке. Кира её даже не слышит. Мешает шот, бросает лед, льёт спирт на автомате. Руки работают сами, как будто она — робот из дешёвого бара для потерянных. Шеф что-то орёт про выручку. Музыка — долбит. Кто-то блюёт в туалете. Где-то рядом Ася садится за столик. Одна. Она пришла. Не к ней. Просто — сюда. И Кира это видит. И это, блядь, тоже раздражает. Сцена началась в 00:43. Толстый хуй в чёрной футболке подошёл к стойке с видом «всё бабье моё». Он вонял дешёвым одеколоном и уверенностью быдла. — Э, малышка, ты мне шотик подай и улыбнись. Я ж за это плачу, — и кивает в сторону купюры. Десятка. Потрёпанная. Кира моргнула. Медленно, как кобра перед броском. — Я тебе не сука с "Додо", чтобы тут ради чаевых плясать. — А ты не охуела? — он уже напрягся. Глаза заиграли. Она подала стакан. Он шлёпнул её по руке. Ладонь как кирпич. В лицо — наглая улыбка. — Ай, ну не дуйся, чё ты такая... напряжённая? Ошибка, брат. Хуже не придумаешь. Кира замирает. Секунда. Две. И потом — резкий хруст. Бутылка разбивается о край стойки. Стекло — в её руке. Все вокруг замолкают. Даже музыка как будто притихла. Она выдыхает медленно, зло: — Ещё раз, и я тебя порежу так, что родная мать не узнает. Хочешь? Он отступает. Тупо. Брови вверх. Руки в стороны. — Ты чё, поехавшая?.. Кира делает шаг навстречу. В глазах у неё — пустота, в которой горит бензин. — Не «поехавшая», а всегда на грани. Подойди ближе — и узнаешь, как это больно. Он пятится. Кто-то из парней в углу свистит: — Кира, давай! Ебани! И вдруг — встаёт Ася. Не резко. Просто — встаёт из-за дальнего столика. Проходит сквозь толпу, будто её нет. Спокойно, в свитшоте, с прямой спиной. Без агрессии. Становится рядом с Кирой. Не прикасается. Не смотрит на мужика. Только — на Киру. Говорит: — Положи. Кира моргает. Стекло дрожит в руке. Она слышит свой пульс в ушах. И голос Аси — ровный, как лезвие. — Ты не про кровь. Ты про контроль. Верни себе его. Молчание. Потом — Кира бросает осколок в ведро. Тяжело дышит. Сигарету — в зубы. Руки дрожат. — Исчезни отсюда, пока не передумала, — бросает она мужику. Тот съёбывает. Быстро. Кто-то ржёт. Кто-то хлопает. Но всё — мимо. Позже. Музыка снова орёт. Клиенты пьют. Кира курит на чёрном выходе, на ступеньках. Ася выходит следом. Садится рядом. — Ты знала, что порезать — это не выпустить злость. Это загнать её глубже? — А ты знала, что я могла его убить? — Знала. Кира затягивается. — Почему ты рядом? — Потому что ты умеешь останавливаться, когда никто не верит, что можешь. Пауза. Острое, тянущее напряжение между ними. Кира шепчет: — Ты реально не боишься меня? — Я боюсь тишины. А с тобой — её нет. Через полчаса Ася уходит. Ни взгляда, ни фразы. А Кира сидит на ступеньках, смотрит в землю. В голове только одно: «Она — не спасение. Она — напоминание, что я ещё не мертва.»