Глава 43 — Как будто навсегда
23 мая 2025 г., 23:00
Город пах по-другому.
Не как тогда, когда они уезжали. Будто успел за это время подгнить, покрыться плесенью, напитаться чем-то тухлым. Или это Кира изменилась — и теперь чувствовала каждую мелочь сильнее. Грязь. Туман. Шум людей, которые не смотрят в глаза.
— Хочу обратно, — буркнула она, заглушая мотор. — К реке. К тишине. К тебе, в пледе и с облепихой.
Ася усмехнулась.
— Ты как будто не со мной.
— Тут не ты. Тут — всё остальное.
Они вышли. Двор встретил их обычным: сосед с девятого этажа кого-то материл по телефону, в подвале мяукала кошка, кто-то жёг листья прямо у мусорки. И только на ступеньках подъезда сидела Дашка — барменша со смены Киры.
Сигарета в зубах. Глаза — цепкие.
— Ты чё, вернулась?
— Ага.
— Тебя искали.
— Кто?
— Да все. Саша особенно.
Кира замерла.
Низ живота — сжался. Челюсть — дернулась.
— И что она?
— Болтает. Про тебя. Про ту, с кем ты. Про то, как ты «наконец призналась себе». Про то, что ты, цитирую, «лесбуха с больной головой».
Дашка делает затяжку.
— Я б ей ебальник сломала, если честно.
— Так и будет, — хрипло сказала Кира.
— Где она?
Ася подошла.
— Кира…
— Не начинай.
— Пожалуйста, не надо.
— Она врет. Разносит по всем. Она, блядь, трогает тебя — и это уже не про меня. Это про то, что я не позволю.
— Ты сейчас идёшь бить морду ради того, кто сам тонет в своей грязи.
Ася говорит тихо. Без истерики.
— Это то, что ты хочешь защитить?
Кира замирает. Смотрит.
— Она тебя даже не может назвать по имени. Только «эта».
— А ты — хочешь ей дать власть тем, что сорвёшься?
Кира дышит, как зверь.
Плечи — в напряжении.
Пальцы — белеют.
— Это всё, что она умеет, — добавляет Ася.
— Она не умеет любить. А ты уже — да.
— Это не про любовь. Это про то, что мне хочется сломать ей челюсть.
— Но ты этого не сделаешь, — говорит Ася.
— Потому что если сделаешь — она выиграет.
И в этой тишине после — всё ясно.
Кира выдыхает.
Один раз. Второй.
Швыряет ключи в карман.
— Ладно. Пошла она нахуй.
Ася кивает.
— Именно туда.
Дома было тихо.
Кира долго мыла руки.
Горячей водой. До красноты. Как будто хотела смыть не грязь — ярость.
Ася разливала чай. Чайник шумел, как будто утешал.
Кира вышла из ванной, села за стол.
Молча.
Ася поставила перед ней чашку.
— С мёдом. Ты злишься — тебе полезно.
Кира взяла чашку. Сделала глоток.
Поставила обратно.
— Раньше я думала, что быть сильной — это значит бить первой.
Пауза.
— А оказывается — это сдержаться.
— Ты знаешь, что я никогда раньше не сдерживалась?
— Знаю.
— И знаешь, что мне от этого всегда было легче?
— Знаю.
— А сегодня… было хуже. Потому что я не выпустила эту ярость.
Ася молчит. Смотрит.
— Но, блядь, это первый раз, когда я чувствую, что… правильно.
Голос — тише.
— Потому что ты стояла напротив. И я не могла позволить себе сорваться. Не перед тобой…
Ася протянула руку. Взяла её ладонь.
— Ты выбрала не победу. А нас.
Кира посмотрела ей в глаза.
— Я боюсь, что не всегда смогу.
— А я не прошу. Я просто рядом.
Они сидели в тишине.
Где не надо было объяснять.
Где всё уже сказано поступками.
