Крыша || Кира Медведева

На третий день Кира не пришла в зал. Сначала тренер с разбитым носом позвонил один раз. Потом — второй. Потом просто написал: «Ты увольняешься молча или просто сдохла?» Ответа не было. Потому что Кира, действительно, сдохла — внутренне, незаметно, тихо, как перегоревшая лампочка в ванной: без хлопка, но с запахом горелого воздуха. Утром она проснулась от собственной жажды. Горло — сухое, язык прилип к небу. Голова — как пустая бутылка, внутри которой кто-то стучал ложкой. Пол — липкий, воняет разлитым пивом. Ковер — весь в окурках. Где-то валяется открытая пачка, из которой высыпались таблетки. Половина — не её. — Блядь… — прохрипела она и даже не узнала свой голос. Сел. Или это не голос — а просто воздух, от которого отказалась грудная клетка. Ночью она звонила бывшей подруге. Той, с которой когда-то грабила магазин. С которой нюхала в три утра у кладбища. Той, у кого всегда был ключ от любой дыры. Подруга ответила с хриплым смехом: «О, Медведева ожила. Ну чё, соскучилась по себе прежней?» Кира приехала через час. На такси. Уже пьяная. Потому что дома сидеть не могла. Потому что тишина рядом с Асей — красивая, тёплая — вызывала в ней отвращение к себе. Как будто ей выдали новое тело, а она всё ещё таскала внутри старые органы. Они пили. Долго. Громко. Смех в голос, как будто никто не умирал внутри. Как будто прошлое — это просто хэштег в сторис. Таблетки пошли быстро. Потом — незнакомый парень с глазами без зрачков. Потом — поцелуи в шее. Потом — ничего. А потом — проснулась. Ася сидела у окна, закутавшись в кофту, как в панцирь. Чай — в руках. Телефон — молчит. Киры нет сутки. Ни сообщений. Ни «прости». Ни «я скатилась». Ничего. Она не звонила. Не потому что не волновалась. А потому что знала: Киру нельзя вытаскивать. Её можно только ждать. Как шторм. Как весну. Как разрушение. Телефон всё-таки мигнул ночью. Один раз. «Ты всё равно уйдёшь» — сообщение без точки, без запятых, как выплюнутая мысль. Ася не ответила. Она просто встала, подошла к раковине, открыла воду. И смотрела, как капли стекают в раковину — кап, кап, кап — будто отсчитывают, сколько времени осталось до того, как Кира или умрёт, или вернётся. А Кира сидела на бетонной лестнице между четвёртым и пятым этажом дома, где жила та самая подруга. Лицо — исцарапано. Волосы в беспорядке. Джинсы — порваны на коленке. Сигарета обгорела наполовину и слиплась к пальцам. Рядом валялся мобильный. Разбитый. Экран — треснут. Отображался кусок фразы: «… уйдёшь». Она думала, что будет проще. Вернуться к привычному. К пьяным ржачам, к тени бывших себя, к пальцам на бёдрах от незнакомцев. Но сейчас — мерзко. Противно, как пересоленная кровь. Даже не от того, что скатилась. А от того, что уже не может в это вернуться до конца. Это как выйти из клетки — и вдруг понять, что ты больше не умеешь быть зверем. — Кира, — позвала подруга из-за двери. — Ну чё, осталась на дне? — Я... у тебя сигарета есть? — Ты уже четвёртую куришь. — А у тебя — сердце есть? — У меня — нет. А у тебя оно просто охуело. Кира не смеялась. Просто поднялась, пошла прочь. Босиком. Без сумки. Без ключей. Только с телефоном и сигаретой. Ася сидела у себя на кровати, когда дверь хлопнула. Не громко. Так, будто ветер сам открыл. Тишина в коридоре. Тишина, от которой звенит в ушах. Кира вошла — медленно, как в чужой дом. На ней — пыль. Под глазами — тень. Пальцы дрожат. В глазах — провал. Не страсть. Не злость. Просто... провал. Они смотрят друг на друга. Долгое, напряжённое молчание. Как будто между ними стекло. И никто не хочет дышать, чтобы не запотело. Кира не говорит «прости». Ася не говорит «где ты была». Просто — пауза. Та самая, которая решает всё. И в этой паузе Кира впервые за долгое время чувствует: если она сейчас скажет хоть слово, — всё сломается. Поэтому она молчит. И в этом молчании — просьба. А у Аси — в ответ тоже тишина. Но не осуждающая. Не выжидающая. Просто — принимающая. Кира садится на пол. Одна. И тогда впервые за сутки, за месяцы, за годы — плачет. Не криком. Не в истерике. А тихо, как будто внутри неё кто-то наконец признал: «Да. Я не справляюсь». И вот эта плачущая, мокрая, слабая Кира — вдруг становится ближе, чем любая её резкость.