You're a Sweet Little Headache

Это не проходит. Джинкс даже может поклясться, что это стало ещё более заметным за два дня с тех пор, как произошло Нечто. Оно определенно приобрело ещё более тёмный оттенок фиолетового, а с её знаменитым цветом кожи живого мертвеца каждый оттенок имеет значение. Чёртов Экко. Она попросила засос, а не татуировку на шее, чтобы соперничать с Вай. Откуда ей было знать, что её лучший друг, по-видимому, какой-то вампир-профессионал-в-засосах? Надо полагать, у него было больше практики, чем она думала. Глупый опытный придурок. И что хуже всего? Её экс просто заболели и останутся дома до конца недели, а значит, даже не увидят чёртов засос. И Джинкс уже сыта по горло подколками Зери, которая сидела рядом с ней в 12 «В» и отпускала ехидные комментарии все утро. «Чёрт, малышка Паудер, у тебя было горячее свидание или стычка с койотом?». Не совсем тот результат, на который Джинкс надеялась. Абсолютно не тот. В жопу экс и в жопу Зери. На самом деле, хуже всего то, что Джинкс не может перестать думать, как хорошо ощущались губы Экко на её шее. Она все еще чувствует тёплое покалывание чувствительной кожи, постоянное напоминание о его прикосновении. Её первоначальная цель на этом фоне кажется далёким полузабытым сном. Или, может, досадить экс и не было её целью изначально. И Джинкс опасается, что именно здесь кроется проблема, по сравнению с которой даже квантовая физика меркнет. Когда Экко выслеживает её, чтобы вместе пообедать, как обычно, она пытается придумать какой-нибудь предлог, чтобы сбежать. Но он слишком хорошо знает её расписание — слишком хорошо знает её. Они несут подносы в нехарактерной для них тишине, глядя прямо перед собой, как агенты на секретном задании. Затем Экко спрашивает: — Ты избегаешь меня? — Нет. — Хах. А я могу поклясться, что да. А что с твоей… — он выразительно смотрит на её шею. Джинкс мгновенно чувствует, как кровь приливает к лицу. Она не хотела гуглить, как заставить исчезнуть засос досрочно, рискуя получить мгновенный диагноз от герпеса до рака крови в терминальной стадии, поэтому ей пришлось найти способ просто спрятать его. И поскольку она не крутой визажист и не миллиардерша, а, следовательно, не владеет ни одной водолазкой, она решила послать всё к чёрту и надеть сразу пять чокеров. Если она выглядит странно — это нормально. Джинкс всегда выглядит странно. Ничего нового. — Ничего, — говорит она ему с напускным спокойствием. — Просто стараюсь не нарываться на неприятности. И не попасть под арест за непристойности в общественном месте. — Знаешь, — рассуждает Экко с улыбкой, — я думал, весь смысл как раз в том, что ты хочешь, чтобы «непристойности» было видно. Она бросает на него выразительный взгляд, когда они усаживаются за свой привычный столик. — Не всем вокруг, гений. И можешь не говорить так громко? Тебя слышат буквально все в здании. — Я так уязвлён. То есть, не буду врать… — Он откусывает размокшую зеленую фасоль и старательно её жует. — Я как бы превзошел самого себя. — Боже, заткнись. — К тому же, я был честен, когда говорил, что тебе это очень идёт. Джинкс прячет свою улыбку: — Ешь свои чёртовы бобы.

***

Толстые руки (заботливые) 15:15 «Пау-пау, прости, я не могу забрать тебя сегодня Застряла в сумасшедшей пробке на мосту»

Вы 15:16

«М-да ладно но будешь должна»

Толстые руки (заботливые) 15:16 «Знаю знаю Там сильный дождь, тебе не стоит идти пешком Езжай с Коротышкой, ладно?»

Вы

15:19

«Угу Увидимся дома»

Джинкс не едет с Коротышкой. Но она отходит всего на десять футов от кампуса, прежде чем он всё равно замечает её сквозь пелену дождя. Только когда его ржавое маленькое корыто, гордо именуемое машиной, подъезжает к тротуару, она наконец сдается и останавливается. Крупные капли дождя хлещут по машине и по ней. Её мокрая челка липнет к лицу, как и мокрая одежда, и нет никаких сомнений, что макияж растекается по лицу, как масляное пятно. Дождя хватило бы, чтобы потушить лесной пожар, и да, ей действительно не следовало идти пешком. Боже, Джинкс ненавидит, когда её сестра права. Но, по какой-то причине, альтернатива кажется ещё хуже. Так что она смирилась со своей участью утонувшей крысы. В отличие от Экко. Стекло пассажирского сиденья опускается, и появляется лицо её лучшего друга: сухое, спокойное и очень раздражённое. — Ты избегаешь меня, — дождь почти заглушает голос, но тон серьёзен. — Что? Неужели девушка не может просто… — Раскат грома вдалеке прерывает её, ливень усиливается, затекая ей за шиворот. — …Прогуляться под дождем? — Да брось. Почему ты ведёшь себя так странно? — Странно? Это ты ведёшь себя странно. — Я не веду себя странно, а вот ты странная. — Ладно, со словом «странно» у нас какой-то перебор. Экко стонет: — Может, ты залезешь, наконец? Пока сиденье не промокло насквозь? И, чёрт возьми, это Экко, а Джинкс никогда не могла злиться на него и его невеселую физиономию дольше пяти секунд. Она забирается в ржавое корыто с демонстративным вздохом, заливая сиденье водой.

***

К тому времени, как они въезжают на подъездную дорожку к дому Джинкс, ливень переходит в слабую морось. Парковочное место перед домом пустует: Вандер работает полный день в «Последней капле», а Вай, вероятно, всё ещё торчит где-то в автомобильном лимбе. Идеальная возможность развлечься, но Джинкс, по какой-то причине, чувствует себя скованно. Ей просто нужна сменная одежда и теплые одеяла. И если ей удастся получить всё это, не глядя Экко в глаза и не говоря с ним ни о чем, кроме того, как она нуждается в уюте одеял, что ж, будет здорово. К сожалению, у Экко другие планы. Он, может, и не умнее её, но определённо проницательнее. — Ну так как, это сработало? — первое, что он спрашивает, когда она выходит из ванной в розовых шортах на завязках и в футболке, которую то ли купила, то ли стащила у Вай (судя по тому, насколько широки рукава — второе). Джинкс также сняла многочисленные чокеры и теперь засос на миллион баксов отлично виден. — Что сработало? — рассеяно переспрашивает она, выжимая воду из левой косы. Чёрт, придётся распустить волосы, иначе сохнуть им придётся миллион лет. — Твой гениальный план, чтобы заставить ревновать экс. Экко наблюдает за ней, развалившись на её двуспальной кровати с небрежным видом, как будто тема обсуждения его совсем не волнует. Джинкс садится рядом и заворачивается в достаточное количество одеял, чтобы свить из них гнездо. Только потом она неохотно отвечает: — Во-первых, я не пытаюсь заставить их ревновать. Во-вторых, я не знаю. — Что это значит? — Значит, что я не знаю. Пока. Он моргнул. — Ладно. Просто я ведь тоже в это втянут, так что… — Экко садится позади неё. — Дай-ка помогу с косами. Им понадобится миллион лет, чтобы высохнуть. Боже. Не слишком ли поздно сместить фокус с машиностроения на создание устройства для стирания памяти? Этот мальчик знает её слишком хорошо. Его пальцы находят концы кос, нежно касаются её спины, когда он принимается распускать их, позволяя волосам свободно рассыпаться влажными волнами. И Джинкс не уверена почему, но её сердце учащённо бьётся, а мозг сбоит; она слегка подпрыгивает, крепко прижав подушку к груди. — Итак, — продолжает Экко, разрушая надежды на то, что у них получится игнорировать огромного неонового слона в комнате, — мы вообще будем об этом говорить? — Говорить о чём? — Я думал, между нами не будет происходить ничего странного. Но определённо происходит. А ведь ты говорила, что засос не будет ничего значить. Она стонет: — Это было до того, как ты сделал мне на шее пятно размером с Гватемалу, ясно? Я не думала, что оно получится таким. Он хмурится, раздражённый: — Ну, это было твоей блестящей идеей. Я пытался предупредить, что это тупо. — Да, но знаешь что? Экс даже не увидят чёртов засос, потому что именно в эту неделю умудрились подхватить насморк и пропустить школу. Так что всё зря. — Что? Серьёзно? — Экко прыскает от смеха. — Надо же, какой отстой. Весь твой гениальный план просто пошёл прахом. Джинкс пытается испепелить его взглядом, но Экко обезоруживающе милый, когда смеётся, и быть свирепой не получается. Вместо этого она запускает в него подушку и чувствует себя хоть немного отомщённой. — Вот именно! Так что когда засос сойдёт, мы сможем просто забыть обо всей этой хрени. — Но почему? Она хмурится: — Что? — Я просто хочу сказать… Экко чешет подбородок, осторожно поглядывая на неё. Обычно Джинкс легко может считать всё до последней буквы даже с самого каменного выражения его лица, но не сейчас. — Если хочешь, чтобы я сделал ещё один засос, то можешь просто попросить. Ну, в смысле, когда экс вернутся в школу. Её кровь стынет. Он произнёс короткую речь так торопливо, словно надеялся, что она не разберёт слов. Еще один засос? Но разве это не означало бы, по сути, признать, что ей понравилось? Да, конечно. Всё равно, что Вай, например, страстно влюбилась бы в копа. Джинкс вязнет в мыслях, прежде чем спохватиться, что у них, вроде как, разговор двух человек, а она выпала из него больше, чем на минуту. Ох, чёрт. То, что можно было бы спасти дружеской подколкой и перевести в шутку, теперь официально превратилось в неловкое, напряжённое молчание. «Ничего страшного, — говорит Джинкс себе. — Я всё исправлю». Время упущено, но она пытается продолжить разговор, как ни в чём не бывало, и сразу же делает всё ещё хуже: — О, да? Я бы скорее отплатила тебе тем же, чем позволила поставить мне ещё один. Ох. Чёрт. Возьми. Как только слова вылетают из её рта, Джинкс увядает и умирает изнутри. Что она только что сказала? Худшая просто. Она — одна гигантская нога в одном гигантском рту. Она — мокрая каша, отлитая в форме девушки. Но Экко смотрит на неё совершенно спокойно. А затем говорит: — Давай. Давай? Какого хрена? Это нечестно. Он не должен хотеть, чтобы она отплатила ему тем же. Не должен, так ведь? С усилием Джинкс сбрасывает с себя гору одеял. Их колени соприкасаются, что, скорее всего, случайно, но это посылает по телу искру. Она, вероятно, со стороны похожа на морскую ведьму из-за размазанного макияжа и влажных распущенных волос, прилипших к рукам. Но Экко смотрит на нее так, будто она никогда не выглядела красивее, чем сейчас. Её внутренности скручиваются в узел. Почему, боже? Почему? — Давай? — переспрашивает она недоверчиво. — Давай. Если ты чувствуешь стыд из-за произошедшего, то отплати мне тем же. Я ведь несу ответственность, так или иначе. — Будь честен со мной, Коротышка, — Джинкс щурится. — Ты получал удовольствие в те времена, когда мы гонялись друг за другом, и я кусала тебя за руку, чтобы выбить себе преимущество? — А ты? — он копирует её выражение лица, явно забавляясь. Вот засранец! — Эй, не приписывай мне свои извращенные наклонности. Я была невинным ребёнком. Экко фыркает: — Невинным? Ага, конечно. Не обращая внимания на то, как её сердце набирает сумасшедший темп, Джинкс скрещивает руки на груди. — Хватит умничать. И да, я это сделаю. — Ага, валяй. Он бросает ей вызов. И теперь у неё нет выбора. Он прямо напротив неё, но расстояние между ними внезапно кажется милей. Стоит ли ей… подползти? Скользнуть ближе? Подобраться крабом? Боже, когда она в последний раз так много думала о чём-то, прежде чем сделать? Джинкс привыкла просто прыгать с размаха во всё. В итоге она так и делает. Прыгает. Прежде чем Джинкс успевает представить себя в бездонной яме, Экко оказывается прижатым к подушкам, а она наваливается на него сверху. Ну а что? Ей нужна точка обзора, с которой можно работать. Это как когда они были детьми, кубарем катающимися на задворках «Последней капли», опрокидывая всё на своём пути и сводя Вандера с ума. Ничто в нынешней ситуации не отличается от того, что они вытворяли, будучи маленькими невинными детьми. «Ничего», — говорит она себе, наклоняясь и прижимаясь губами к шее лучшего друга. Мир расплывается, и всё, что важно, всё, что существует прямо сейчас, — это Экко. Джинкс слышит и ощущает под губами резкий вдох, который он делает, и на мгновение задается вопросом, не слишком ли сильно чавкает, а затем решает, что ничего подобного. В конце концов, это расплата. Ничего больше. Даже при том, что Джинкс сосёт его кожу, и она такая мягкая, что ей хочется умереть, и его дыхание становится прерывистым. Нет. Нет, нет, нет. «Платонический комар, Джинкс. Ты большой платонический комар». Она старательно работает над выбранным участком, пытаясь повторить технику Экко. Тело искрит, когда язык касается чужой кожи, и Джинкс чувствует движение тепла. Больше, чем тепла, — жара. Он проносится по ней, кружит вокруг поясницы, прежде чем лечь на талию. Это кажется Джинкс ужасно специфическим местом для концентрации абстрактного физического ощущения. Ей внезапно доходит: это не она. Это руки Экко касаются её. О, боже! Они так не договаривались. Но что она должна сделать? Убрать его замечательные, тёплые, нежные — и, ох, она никогда не задумывалась о том, какие они большие, — руки от себя? Разве она может не хотеть раствориться в нём, не хотеть обхватить его голову руками и провести своими новенькими акриловыми ногтями по его волосам? И что ей делать со всеми этими ужасными мыслями о том, чтобы поднять голову и накрыть его губы своими? Как бы он себя повёл, если бы она так и поступила? Думая об этом, она сильнее прикусывает кожу. Из горла Экко вырывается тихий звук, он глубже погружается в подушки, а она немного выгибает спину и, боже, что они делают? В этом нет ничего невинного. Но Джинкс сильнее жмётся к Экко, кладёт руку ему на щёку, большим пальцем подцепляя подбородок. Это приглашение, и лучше бы этому идиоту понять, как широко распахнута её дверь. Экко понимает — по крайней мере, есть все основания так считать, ведь одна из его рук, до этого момента вежливо, хотя и не очень платонически лежавшая у неё на талии, с растущей уверенностью направляется на юг. Джинкс тут же издает, вероятно, самый смущающий звук в своей жизни, с хлопком отцепляется от шеи Экко и садится. — Чёрт, — говорит он, когда встречается с ней взглядом; его зрачки расширенные, как у кошки, которая поймала в зубы мышь и теперь не знает, что с ней делать. — Извини. Это, наверное, было глупо. — Не-а, — говорит она, так сильно задыхаясь, что в самолёте на неё уже свалилась бы кислородная маска. — Всё в порядке. Я имею в виду, кто бы не хотел… О боже! — Что? Несмотря на то, что она только что устроила целый пир Дракулы на шее лучшего друга, и её голову взрывает осознание произошедшего, Джинкс смеётся: — Думаю, теперь мы точно в расчёте. Экко касается места, над которым потрудились её губы. Оно не ярко-сливовое, как у неё, а больше похоже на темно-красное винное пятно, растёкшееся на тёмной коже. Ему очень идёт. — Уверен, что ты меня не превзошла, — говорит он с такой старательной небрежностью, что Джинкс начинает подозревать попытку отвлечь её от хватания за задницу, которое только что случилось. Она не против. — Зря. Ты выглядишь, как первая жертва в фильмах про зомби. — Тогда посмотрим, чей засос продержится дольше. — Нечестно! У меня ведь кожа полупрозрачная. Твой будет виден гораздо меньше. Экко смеётся: — Нормально будет виден. Если ты сделала всё правильно. — Ха-ха. А ты считаешь себя экспертом? — Ну, я усердно тренировался, — он слегка тянет гласные, как люди, которые стараются казаться крутыми, и Джинкс ненавидит тот факт, что с ней это срабатывает. — На ком? — Она прищуривается. — Кияна? Сенна? Если это была Зери, то я разукрашу тебе физиономию. — Никакого разглашения. У Джинкс сосёт под ложечкой, и вовсе не чувство голода тому виной. Ей просто никогда не нравился никто из тех, с кем встречался Экко. Эй, это просто защита! То, что ей нужно, чтобы все важные ей люди были постоянно любимы и желанны, не значит, что она должна делиться ими с кем-то другим. Это разумно, ведь так? Да и не то чтобы сам Экко был большим поклонником тех, на кого ловила краш она сама. — Ну и ладно. Зачем ты вообще тратил время на подобное? — У неё не получается скрыть раздражение в голосе. — Готовился ко дню, когда моя чудаковатая лучшая подруга, которую я по какой-то причине люблю, попросит меня поставить ей засос по самой нелепой причине на свете. — Экко насмешливо улыбается: — Очевидно. — Хм. Я могла просто использовать вакуумную насадку, знаешь ли. Не такой ты и продуманный. — Но ты не использовала. Чтобы отвлечься от того, как частит её пульс, Джинкс пихает его в плечо: — Я тоже тебя люблю, тупица. По какой-то причине. Ох, эта улыбка. Джинкс попала. Она очень сильно попала. — О, да? — Он отвечает ей лёгким тычком. — Тогда признай, что победа за мной. — Не-а. Секундой позже они оказываются в гуще тотальной войны за господство. Совсем, как в детстве. Ну, если проигнорировать тот факт, что они на кровати, а Джинкс полураздета, и их шеи пятнистые, как груши. Происходящее, вероятно, чертовски глупо и определённо нелепо, но в тоже время абсолютно естественно для них. В каком-то смысле они всё делили между собой с самого детства: игрушки, школьные обеды, двухъярусные кровати, травмы. Теперь вот засосы тоже. Не то, чтобы Джинкс когда-либо являлась экспертом в том, что естественно, нормально или здорово. Это довольно сложно, когда ты принимаешь шесть разных лекарств, и ни одно из них не помогает толком. Но это то, что она чувствует, чёрт возьми, пусть и сама не понимает, что это значит для них двоих. Она даже не знает, когда Экко перестал казаться ей отвратительным мальчишкой. Но, как бы там ни было, он всё тот же. Старый добрый Коротышка. Только не такой уже и мелкий, потому что удар его руки о матрас, когда они переворачиваются, выбивает из кровати скрип, и, чёрт возьми, Экко очень близко. И нет, он совсем не тот. Теперь его тело — крепкие бёдра, большие руки и удивительное, как для задрота, количество мышц. И вся эта роскошь прижимается к Джинкс, и всё в ней умоляет о большем. Их возня заканчивается тем, что Экко оказывается сверху, вырывая победу. Голова Джинкс лежит на подушках, волосы рассыпаны по ним, как синие лозы; он держит её за запястья и смотрит сверху вниз. И уже слишком поздно для осознания, но оно всё равно бьёт ракетой в лицо. «Ох, он очень горяч». — Признай, что ревнуешь, — говорит Экко мягко. — Ко всем, с кем я тренировался. Джинкс смотрит на него, дыхание перехватывает. Каким-то образом она находит в себе силы для насмешки: — С чего бы мне ревновать? Это у меня на шее следы от твоих зубов. «А еще ты прижимаешь меня своим телом к кровати, — думает она, — и собираешься сделать что-то, что никто из нас не сможет отыграть назад». Оказывается, она права. Но это не тот тип правоты, которым можно гордиться, потому что проходит секунда — и его губы оказываются на её губах. У большинства людей есть защитный маленький механизм в мозгу, который встаёт на пути плохих идей и заставляет сначала всё обдумать. У большинства, но не у Джинкс. Другие люди должны предостерегать её, но они часто сами не осознают этого, пока что-то не взорвется. Ну сейчас хотя бы ничто не рискует разлететься на куски… за исключением, быть может, её жалкого сердца и многолетней дружбы. Она отвечает на его поцелуй, несмотря ни на что. Без малейших колебаний. Чёрт, она так слаба. Схватившись за его спину, она мнёт подол футболки, прижимает к себе ещё плотнее; матрас прогибается под их общим весом. Поцелуй, одним словом, энергичный. Если говорить ещё несколькими словами, то он напористый, жёсткий, шумный и откровенный. И хороший, если вдруг не совсем понятно. Прям вау! Невероятно, непередаваемо, умопомрачительно хороший. Джинкс болтыхала бы ногами от восторга, но они заняты тем, что плотно обхватывают бёдра Экко, пока его руки сжимают её талию, а их языки соприкасаются. Её сердце колотится так сильно, что она уверена, что он должен чувствовать его своей грудью. Джинкс охватило, поглотило, уничтожило желание, которого, она почти уверена, не было ещё несколько дней назад. Почти уверена. Вроде того. Ладно, может немножечко было. Джинкс не знает точно, что означает это чувство. Но оно наполняет её тело приятным жаром и вышвыривает в космос любые логичные, разумные мысли. С этим можно будет разобраться позже. Прямо сейчас Экко абсолютно глупо её целует, и Джинкс ощущает себя падающей звездой. Его губы — розетка, и она только что воткнула в неё вилку. Её прошивает осознанием: она не хочет, чтобы он думал, что они просто дурачатся. Они не играют в бутылочку на какой-то дурацкой пижамной вечеринке. То, что между ними сейчас — настоящее. Плевать на её слова на днях — происходящее должно что-то значить. Она вскакивает, оттолкнув его, затем забирается к нему на колени, седлая бёдра. Новое положение позволяет его рукам легко скользить под футболку, распаляя ещё больше. Все её ощущения усиливаются, когда он дополняет их своим запахом, своей близостью, всем собою. Всем, что она никогда раньше не думала узнать — и возжелать — так близко. Когда их губы скользят, Джинкс старательно сосредотачивается на происходящем: скомканные одеяла отброшены в сторону, древние пружины кровати стонут под ними, словно какое-то глубоководное существо, синие волосы ниспадают на плечи Экко, его пальцы дразнят, поднимаясь по её позвоночнику. Заряды электричества пронзают тело ярче любого адреналинового всплеска. Её экс — всё равно что пыльный кролик за диваном, вот настолько ей сейчас плевать. Кроме того, они говорили, что целоваться с ней — всё равно, что лизаться с пьяным угрём. Если это и правда, то Экко, похоже, совсем не против. По крайней мере, Джинкс на это надеется, потому что она стягивает с себя футболку прежде, чем смелость успевает её покинуть, и остаётся в треугольном бюстгальтере. Не в самом симпатичном из имеющихся, но что поделать. Экко видел, как её выворачивает наизнанку в половине туалетов Пилтовера с тех пор, как они начали вместе ходить на вечеринки. Он вообще официально назначен на должность держателя её волос. Это одно из преимуществ поцелуев с лучшим другом, надо полагать: он и так видел тебя в самом отвратительном состоянии, так что дно не пробить, дальше только вверх. Затем Джинкс чувствует, как его руки снова скользят вниз, и ей приходится прервать поцелуй, так как к горлу подступает смех. Сбивчиво, рискуя захлебнуться, она умудряется спросить: — Как давно ты хотел это сделать? Глаза Экко тёмные и дикие, губы порозовевшие и идеальные. Просто смотреть друг на друга сейчас, вероятно, даже интимнее, чем целоваться. — Если я скажу, ты поднимешь меня на смех. Хихикая, она проводит большим пальцем по его нижней губе: — Я уже смеюсь над тобой. — Чёрт. Я думал, мне удалось заткнуть тебя хоть на минутку. Он ныряет ладонями под эластичный пояс её шорт, прижимая к себе, и Джинкс не может сдержать глупый тихий писк, который вырывается из неё. Его взгляд скользит по её телу, и что-то дикое и звериное загорается у неё в груди, заставляя жаждать большего. — Не повезло. Джинкс снова целует его — или, точнее будет сказать, «атакует его», — руками обвивает шею, когда они вместе падают на матрас. Боже, она могла бы провести так весь день. Знакомые изгибы его тела, безудержное доверие, которое они испытывают друг к другу… Это намного лучше, чем она себе представляла. Они с Экко полностью на одной волне. Она чувствует себя в безопасности и в тепле. Счастливой. Абсолютно счастливой. Ничто другое не имеет значения. Ну, разве что, кроме звука шагов снаружи её комнаты, который они не замечают. Обычно Джинкс может точно определить, кто приближается к её двери по тому, как скрипит верхняя ступенька. Но сейчас она немного занята, её чувства обострены, вот только сосредоточены совсем на другом. За ту долю секунды, пока дверь со скрипом распахивается, Джинкс едва успевает оторвать губы от губ Экко. — Ты здесь, Пау-пау? Слушай, мне жаль, что я не смогла… Бля-я! — Вай замирает, сжимая дверную ручку в руке, всё ещё забинтованной после тренировок в спортзале «Пилти». Она поспешно отворачивается: — Прости. Чёрт. Ты становишься слишком взрослой, чтобы я могла входить к тебе без стука. Учту на будущее. Джинкс подумывает спихнуть Экко с кровати, чтобы это выглядело так, будто они просто боролись, и она только что одержала решительную победу. Но уже слишком поздно, да и её сестра не настолько тупая. Вместо этого она выдавливает из себя невинную улыбку: — Ага. — Коротышка, — вздыхает Вай, качая головой, как разочарованная учительница. Затем, бросив на Экко предостерегающий взгляд, который заставил бы содрогнуться даже ветерана войны, она уходит, плотно прикрыв за собой дверь. Молчание длится около пяти секунд, а затем Джинкс со смехом роняет голову на грудь Экко. Он стонет ей в макушку. — Серьёзно? В списке Вай я теперь номер один среди тех, кому она хочет надрать задницу, а тебе смешно? Экко щиплет себя за переносицу, когда она начинает смеяться сильнее, но вскоре начинает улыбаться и присоединяется к её веселью. — Извини. Но ты уже поцеловал меня. Назад дороги нет. Экко вздыхает, смиряясь со своей судьбой. — Итак, что будем делать дальше? Джинкс хмыкает: — Ну, если ты не слишком напуган, мы можем продолжить. И они продолжают.