mea maxima culpa

Мирон

Первые четыре дня нахождения со Славой Карелиным под одной крышей Мирон учится скрывать свою одержимость. Не такое уж невыполнимое занятие — в эти первые дни голова Мирона 24/7 забита организацией домашнего госпиталя и обеспечением всех необходимых условий у себя на дому, чтобы Карелин не откинул копыта, пускай и в его объятиях. Стоило вызвать скорую и не спрашивать — это стало очевидно Мирону почти сразу, но там, в этой ебучей хижине с заколоченными окнами, когда Карелин слабо цеплялся за его рукав и обескровленными губами повторял, словно в горячке, что никто не должен узнать, об этом никто не должен узнать, Мирону вдруг сделалось совершенно ясно, что, вызови он скорую или отвези Славу в больницу, где его очень быстро поставили бы на ноги, — потом он так же очень быстро сиганул бы с какой-нибудь крыши. Ведь скорая означает больницу, больница означает неминуемое судебное разбирательство, судебное разбирательство приведет к полосканию этой истории во всех медиа, к клейму жертвы похищения и изнасилования на всю жизнь, а учитывая то, как много людей при одном взгляде на Славу Карелина начинало хотеть Славу Карелина, и к возможному появлению подражателей. Так, по крайней мере, разматывается логический клубок в голове у Мирона Яновича Федорова, весьма приличного главы модельной империи, который не далее нескольких недель назад дрочил, держа фотографию Славы Карелина перед собой на вытянутой руке. «Долбоеб», — горько думает он, не определившись, наградить этим эпитетом себя или Славу. Оба врача, которые соглашаются сопровождать лечение на дому и держать на замке собственный рот (хотя Мирон малодушно заверил их, что это не его рук дело), неустанно напоминают ему о высоких рисках смерти из-за рефидинг-синдрома или возможного сепсиса, о важности тщательного соблюдения всех рекомендаций и круглосуточного наблюдения за больным, и он — честно — пытается: смена капельниц по часам, длинные списки анализов, медсестра, которая приходит три раза в день обработать раны и сменить повязки. Маниакалочка Мирона, и ответственная, в общем-то, за бизнесовые успехи его агентства, разворачивается на полную. Ровно так же, в первые дни, пока Карелин едва может вставать с кровати, Мирон упорно вычищает все возможные следы пребывания Хинтера в его квартире и жизни, стараясь не допускать мысли о том, как, блядь, он проморгал это в собственном бывшем. Переписку с той фоткой разве что оставляет — нахуя, не ответил бы и сам. Как бы, тупо удалять переписки с бывшими. Которые, к тому же, являются вещественным доказательством. Играет на руку то, что в окружении, даже ближайшем, между Мироном и Хинтером никакой связи не существует. Благодаря последним законам о пропаганде, Мирон привык выстраивать свои отношения максимально скрытно, ибо подтвержденные сведения о его ориентации могут нихуево так накрыть его карьеру и бизнес медным тазом. Вообще Мирон прекрасно осознает, что если в этой квартире Слава наткнется на что-либо, что принадлежит его насильнику, он отъедет окончательно, но просто не может ничего с собой поделать. Позволить Славе съебать, да еще и в таком состоянии, оказывается выше его сил. В собственности у Мирона находятся еще несколько квартир; он может предложить Славе в качестве временного шелтера любую из них — но, во-первых, собственная тревога тогда насовсем превратит его в параноика, и ведь не зря: на пятый день, как только у Карелина появляются силы вставать с кровати, он мгновенно сдирает с себя катетер капельницы и постановляет, что в «этой хуйне» больше не нуждается, а потом требует «нормальной еды». Такими темпами, оставшись без присмотра, Карелин окочурится быстрее, чем Мирон успеет сказать «останься у меня, пожалуйста». Во-вторых, Мирон сомневается, что Карелин сам захочет находиться в чужой квартире в одиночестве. Мнимая безопасность четырех стен, где за дверью всегда может поджидать похититель, вернувшийся за расплатой. Сомнительная хуйня. Даже врачей и медсестру — хотя Мирон позаботился о том, чтобы они были женщинами — Слава допускает к себе насторожено и явно против желания. Как только они усаживаются около его кровати, взгляд у него становится затравленный, и он отказывается как-либо взаимодействовать с ними, если Мирон не находится тут же. Это будоражит мироново сознание. Особенно потом, когда угроза жизни минует и мозг его перестает клевать дятел со списком всего, что Мирон должен еще предусмотреть и уговорить Славу сделать. Сейчас это необъяснимое явление заводит его мысли в такие степи, которые совершенно не вяжутся с тем, что следует думать по отношению к человеку, которого подвергали всей той хуйне, о подробностях которой Мирон может только догадываться по скупым словам врачей, явно осуждавших его за то, что он якобы пытается скрыть преступление. Мирон не то чтобы пытается. Он даже отправляет в тот чат емкое «тебя посадят, Дим», все еще где-то надеясь, что Хинтер тупо подмазался и не имеет к произошедшему прямого отношения. Ответное «Но ты же позаботишься, чтобы этого не произошло, радость моя?» заставляет бессильно сжать зубы. Оказывается, Хинтер — безумный ублюдок, а возможно, все дело в карелинском хуй знает чем, что срывает крышак у адекватных людей, потому что Мирон все чаще ловит себя на том, а не безумны ли уже его мысли. Но — первые четыре дня нахождения со Славой Карелиным под одной крышей Мирон учится скрывать свою одержимость — и ему кажется, что успешно. Разве что он не может логически уложить в мозге эту Славину нужду в его постоянном присутствии рядом. Очевидно, Мирон взял внеплановый недельный отпуск, но не ожидал этой… потребности. Возможно, в психологии и имеется тому какое-то элегантное объяснение, что-то по типу «импринтинг нашедшего»? На подсознании же таится аккуратная мысль, что отселение Карелина на другую квартиру означало бы, что Мирон больше не сможет круглосуточно наблюдать эти распатланные вихры, эти глаза, что с каждым днем все больше набирают прежнего голубого, эти очерченные из-за болезненной худобы скулы, которые, делая Славу больше похожим на мученика, невообразимым образом добавляют ему еще притягательности, хотя куда уж больше. Эту иногда мажущую по глазам белизну ребер и края живота под старой мироновской футболкой, когда на перевязках Карелин задирает ту быстрее, чем Мирон успевает выйти из комнаты или отвести глаза. Мирон убеждает себя, что ему не нужно много. Мирон заверяет Славу, что его благотворительность вызвана исключительно ощущением вины: не присуди он тогда победу Славе, того не настигла бы подобная известность и подобные ебанутые фанаты, всего этого бы не произошло. У Карелина по факту нет оснований ему не верить, ведь после его победы Мирон не искал контактов, не приглашал на частные фотосессии, не предложил, в конце концов, подписать на контракт — в общем, не сделал ничего из того, что сделал бы глава агентства, желающий выебать красивенькую модель. Ну а тот факт, что он время от времени (то есть постоянно) подрачивал на его фотки, и то, что его отношения с Хинтером закончились именно из-за Славы, Мирон благоразумно оставляет за кадром. И в целом он так убедителен, что даже почти себе верит сам.