mea maxima culpa

Слава

По белому потолку тянутся минуты. Тянутся, как многоножки с маленькими лапками секунд. Копошатся на белом, как в земле черной. Он видит каждую минуту ушедшую и не может найти начала, как и увидеть конца. Лишь черный потолок мертвого времени. Когда все началось? В другой жизни, кажется. Закончилось? Кто знает. Восемь дней по круговой Данте. А девятый день размазан на четыре. Это ступенька последняя на выход? Или на вход? Дальше будет легче или хуже? Прикрывает глаза. Они болят от света. Узкая полоска солнечного света режет сетчатку. Кто-то не закрыл шторы до конца. Ему не отвернуться, сил нет. Лишь смотрит, как умирает время на потолке. Он все еще способен дышать, организм отчаянно продолжает качать кислород. Сознание застыло перед входом в последнюю дверь: она про свободу или про клетку? Страшно сделать шаг. Страшно схватиться за ручку и повернуть, потому что за ней может быть все что угодно. Ужас повторения восьми кругов почти животный, парализующий надежду, что, может быть, все действительно закончилось. Проще замереть в здесь и сейчас, проще оставаться считать минуты, в которых всегда по разному секунд: то ровно шестьдесят, то пятнадцать, то семь тысяч четыреста двадцать три. Цифры кажутся безопасными, они предсказуемы, в них понятно, что будет после единицы, а что после сотни. Минута подчиняется ему, она может быть быстрой и ровной, а может быть длинной, чтобы не провалиться в сон, в котором все черное и перемазанное болью. И стыдом. Ему стыдно за то, что все еще, оказывается, может дышать. Что может лежать в чистой постели. Что может закрыть глаза, если не может больше. Не вынужден смотреть до конца. Ему сейчас как будто без нужды делать что-либо. Но нужда вбита ржавым гвоздем в голову. «Будь готов», — крутится в голове одна-единственная мысль. «Будь готов», — когда позовут. «Будь готов», — быть и присутствовать, смотреть до конца, не отворачиваться, принимать, исполнять, угождать. Будь готов к повторению, но не освобождению. Восемь — цифра бесконечности. Зацикленность. Отсутствие выхода. Четыре дня он смотрит на потолок. Смотрит за фигурой, что открыла ему дверь в неизвестность. Ему нужно следить за каждым движением, чтобы знать, чего ожидать. Ему кажется, что он уже может угадывать по шагам, в каком настроении Мирон. Может по голосу сказать — что-то хорошее или что-то плохое на проводе. Может сказать даже, что печатает. Там, где он сейчас — тихо. Запредельно громко слышно, как печатает Федоров что-то на ноутбуке. Слышит, как медленно и лениво набирают что-то его пальцы, слышит, когда барабанит по клавиатуре. Разозлен, видно. Слышит, как громко захлопывается крышка ноута. Разозлен точно. От громкого звука внутри все завязывается в тугой узел. Эта минута обрывается на семидесяти восьми. В середине пятого дня приходит медсестра снова. Ее лицо размазано. Взгляд не может увидеть, кто она. — Я — Соня, — говорит она приветствие. Она уже говорила, как ее зовут, но он не слышал. А сейчас лопается внутри нарыв этого имени — Соня. Соня мертва, хочет заорать. Мертва, осталась там. Эта мерзкая шлюха осталась там, в черноте, трупом. Она не может быть живой. Живой только Слава. Имени Соня не существует. Оно должно быть стерто. Исчезнуть. Сгореть. Внутри поднимается злость. Соня мертва, он — Слава. Вырывает катетер, оставляя на белой простыне красные разводы. Орет, что ему нахуй это не надо. Ему, Славе, нужна нормальная жрачка и сижка. А эта вся хуйня ему в хуй не уперлась. Знает, что Мирон слышит, знает, что стоит где-то там, в тени, чтобы было сложно увидеть полностью. Но точно здесь. Слава слышит это дыхание, оно громче, чем испуганный крик медсестры. — Душ, — требует Карелин. Ему невыносимо сильно требуется смыть с себя остатки трупа. Вода не задерживается на теле. Горячая, почти кипяток. Как будто хочет свариться здесь заживо. Вода не задерживается на теле. Ей… противно? Противно касаться этого тела. Этого тела, что хранит трупный запах мертвой шлюхи. Слава собирает воду в ладони, но она все равно стремится сквозь него в слив. На стиральной машине несколько комплектов одежды. Все без рукавов. Слава не хочет видеть руки, на которых все еще остаточные синяки. Рыщет в грязном белье, чтобы найти что-то длинное. Худи Мирона. Достаточно длинное. Пахнет ладаном и морской солью. Как давно он не был на море? В другой жизни, где еще не родился, кажется. Зеркалу не удается встретить его взгляд. Слава не готов видеть себя. Когда выходит из ванной, сразу понимает, что остался в квартире только Мирон. Он слышит его дыхание. Видит, что Федоров в дверях, и срывается с места. — Не уходи, — злое и требовательное. Мгновенно после захлебывается страхом и стыдом. Ему нельзя злиться, нельзя требовать, ему можно только нуждаться и быть готовым. Опускает глаза в пол. Часто моргает. Считает секунды. Осторожно тянет руку, цепляется за край рубашки Федорова. Когда Мирон здесь, то все предсказуемо, когда выйдет за дверь, то Слава потеряется. Ожидание неизвестного хуже пытки. Оно ломает сознание, он это знает. Боль — предсказуема, ожидание боли — мучительно. — По-жа-луй-ста, — шепчет Слава по слогам. Он ненавидит это слово, оно отравлено, оно ставит его на колени, заставляет быть готовым. В этом «пожалуйста» скрыта и Сонечка. Живая мертвая шлюха, что должна была сдохнуть там. И она робко улыбается Мирону: — Пожалуйста, не уходи.

Мирон

Мирон прикрывает глаза — мгновение, нужное ему, чтобы собрать себя изнутри наружу. Эти взгляды, словно с того света, цепляют его рыболовными крючками за щеку не хуже ножевых. Опаляют плечи контровым на десять тысяч кельвинов. От раздражения роговица слезится неминуемо, и он выбирает — да, может быть, трусливо, — не смотреть впрямую, быть здесь, но не под лучами, не в объективе этих фотокамер, что фиксируют и снимают что-то балабановски документальное. Он нервно барабанил пальцами по клавиатуре, вслушиваясь в плеск воды в ванной. Равномерный ли? Есть ли под этим что-то еще? Карелин в другой комнате, без присмотра, вызывал удушающее беспокойство. Насадки на электробритву. Круглое стекло зеркала с подсветкой. Твердые плиты кафеля. Мирон кусает костяшку пальца. Больше всего сейчас себе напоминает яжмать годовасика. Такого злого годовасика, под два метра ростом, который покроет матом и уебать может — и ладно бы тебе, себе же. Эти мысли смешные. Безопасные. Он принял их мгновенно, в секунду после того, как распахнул дверь в той хижине. Расчеты доставки еды икс три на будущее (не знает пока вкусовые предпочтения), одежды для Славы — мало приятного в том, чтобы ходить в чужих обносках, мог бы и раньше позаботиться, идиот — жаль разве, что сижки пока все еще не доставляют. Это простые мысли. Рациональные. Мысли о том, например, нужно ли убрать из квартиры все ножи. Все ремни. Все, что можно разбить. Сознание пронзает отчетливая мысль, что хата старого фонда, то есть в доме газ, а не электричество. Простые, холодные, трезвые мысли. Как он подходит к Карелину и аккуратно, но сильно сжимает его ладонь, из той выскальзывает нож и падает на паркет, а Мирон придвигается ближе, тянется еще ближе и зачерпывает носом запах его шеи… Охуенно было бы узнать, как он пахнет. Знать, как пахнет Слава Карелин. Пиздец. Ебнуться. Ебнулся Мирон. Собственное худи на Славе, едва прикрывающее живот, переебывает Мирона так, что он от неожиданности распахивает глаза. Еще один непредсказуемый осколок. Когда их наберется слишком много, Мирон не сомневается, что обнаружит под ними Славу — простого, понятного. А еще мертвого. Протянутая рука к рубашке как цепь. Мирон опускает на нее глаза. Без понятия, что с ней, блядь, делать. Его никогда не сажали на цепь, даже само предположение звучит смехотворно. Ему очень много лет. Много лет и успешный бизнес. Ебанистическая харизма и портфель акций. Его не может смутить какая-то рука. Рука и глаза эти… возможно. — Я за сигами, — улыбается в ответ примирительно. Разберется с собой потом. — Ты какие куришь? Рука остается на месте. Он лжет как дышит, сам боженька не смог бы распознать подвох. Научился за годы в роли исполнительного директора. На самом деле на пятый день безвылазного существования в четырех стенах он готов уже на стенку лезть за глоток свежего воздуха и возможность пройтись. Питер кутается в сумеречные звезды теплого июля. Все так нелепо, что Мирону неуместно и противоестественно хочется смеяться. — Пойдешь со мной? — Доктора, само собой, завыли бы о том, что Слава еще слишком слаб, но Мирон расценивает душ как положительный сигнал. Глаза Карелина темнеют, и Мирону вдруг ни с того ни с сего становится ужасно тоскливо. — Но если не хочешь, я не пойду, — быстро добавляет он. — Мало ли, ты еще вскроешься — и без прощальных слов для меня, — шутка вырывается сама собой, и только потом в сознание впечатывается смысл. — Бля, — Мирон трет шею рукой, какой же он проебщик, — сорри, вышло тупо. Я… — «я просто в душе не ебу, как себя с тобой вести». — Не уйду, окей?

Слава

Смотрит долго на свою руку, что зацепилась за край рубашки острым крючком. За Мирона зацепился или за гортань свою? Связки саднят. Все еще. Невидимые руки все еще перекрывают свободный ход кислорода для адекватного функционирования организма. Адекватного. Ха. Славе сейчас все кажется неадекватным: тишина и шторы, присутствие того, кто здесь и не уходит, того, кто не трогает и не заставляет. Того, кого видно почти всегда, но не полностью, потому что скрывается в тени, но обозначает себя. Осторожность пугает. И болит. Как будто было бы проще, если бы Мирон просто повторял за… Переминается с ноги на ногу. Думать о нем — почти суицидальное действие. Error 404. Самым мучительным является то, что Слава почти уверен, что и Мирон тоже в один момент уйдет за эту дверь и вернется другим человеком. Тем самым. Он всегда возвращался. Это Слава оставался ждать. Ждать того, кто выбьет из него душу и самость, того, кто поставит на колени и заставить быть тем… той, кто… Мотает головой. Нет, не пойдешь. И я не пойду. Внешний мир кажется несуществующим. Сейчас все вписано в квартиру Мирона. Здесь и сейчас. А там ему придется столкнуться с миром, что забыл про него. Просто раз — и стер его имя из людских. Просто так получилось. Сука. Слава действительно не понимает — почему? Такой простой вопрос — почему со мной? Почему так вышло? Почему я, а не кто-то другой? Почему никто не пришел сразу? Почему никто не предотвратил это? Почему Мирон так безбожно опоздал? Слава ждал кого угодно тогда, но почему-то не Фёдорова. Почему именно он его нашел? Зачем-то, видимо, нашел. Потому что. Ответ на последний вопрос был простым — потому что Мирон нашел. Все. Единственное, что спасало от выхода из окна. Какой тут этаж? Даже этого не знает. Не интересовался, больше был зациклен на дыхании и шагах Федорова. Это все, что значило сейчас. Присутствие. Мир сузился до светлых глаз. Огромный, почти необъятный мир сейчас сузился до размера игольчатого ушка. — Суицидальные шутки для суицидника. Срабатывало? — Может ли быть так, что у Федорова уже было такое? Модельный бизнес бывает удивительно жестоким. Слава слышал истории про Дубай и думал, что сами идиоты да идиотки, раз полезли в пекло за бабло. Его деньги не интересовали сильно, с ним подобного точно не могло произойти, но. — Лучше пельмени. Простое и знакомое. Из старой жизни, когда снимал комнату в коммуналке и питался только ими. Федоров что-то говорит, но Карелин отмахивается: — Все заебись, Мирон. Не бзди. Это то, что мне сейчас надо. Убеждает себя, что пельмени его точно исцелят. Съест и поправится. И заживет обычной жизнью, как и прежде. Но не случается, как прежде. Слава судорожно запихивает в себя горячие пельмени, что такие же обжигающие, как и слезы, что разъедали ему щеки. После долго блюет в унитаз. Его выворачивает до крови. Внутренности болят. Сильно болят. Умывается и вытирается полотенцем. Кислый привкус на губах. Как же сильно он проебался. Все привычное — непривычно. И холодно до одури, потому что страшно. И чего-то не хватает. Или кого-то. И руки бесцельно хватают воздух. Слишком много свободы. Так не должно быть. Без рамок ему теперь тяжело. — Завяжи мне руки, — говорит Слава Мирону. Это как будто проверка. Только себя самого или Мирона? Или желание хоть немного зафиксироваться в моменте? — Мне… надо… Нужда чужая, но и его. Привычный мир Славы разрушен до основания.