mea maxima culpa

Мирон

Когда Слава отталкивает, Мирон дергается и прикладывается затылком о плиту. Боль тупая, даже приятная. Центрирует на себе, дает точку опоры. Мгновенная карма. Слава вываливается из кухни, как поросенок из-под стенки грузовика, пункт назначения которого — скотобойня. Звуки рвоты отдаются в стенах через единый стояк уборной и кухни, вежливо простреливают мироновский череп. Обрезки красной веревки на полу — хлопковой, которая якобы не оставляет следов — в контексте обстоятельств кажутся ему иронией вселенского масштаба. — Блядь, — произносит он вполголоса. Просто чтобы обозначить, что он все еще здесь. Ну и нахуя ты к нему вообще полез, дядь? Успел нафантазировать себе, как они миленько вдвоем забудутся под крестом в этом беспутном русском метаполе взаимных доебов. Не ожидал такого уровня телесной паники, будто его прикосновения вызывают отек Квинке — это да. Мирон объясняет себе рационально: травма, флешбэки, просто супернатуральная хрупкость и Славин мозг как после пожара — да что угодно. Он все это схавает, как взрослый чел, как циничный и умеющий держать лицо. Настолько тебе омерзительно? Мирона как будто вывернули, а теперь он аккуратно складывается обратно — но не так, не в том порядке. Легкие теперь неверно собраны, это не больно, а скорее просто как будто не хватает воздуха, хотя вроде бы и не от чего. Мирон трет ладонью лицо, кажется, в пятый раз за вечер. Дверь уборной открыта наполовину. Он стучит костяшками в косяк. Получив слабое разрешение, входит. Слава у унитаза как призрак, чье тело выжато в слив и через мгновение туда последует и его душа. Мирон приседает рядом, убирает мокрые волосы со лба, трогает шею — горячая. Срезает обвязку, впившуюся в Славины руки. Ни одной мысли, ни одного порыва, только этот конвульсивный ужас, сжавший его плечи, и желание одним махом вернуть все назад: до кухни, до поцелуя, до прикосновений, до. Хинтер не имеет к этому отношения. Мирон на пять с плюсом творит хуйню собственными руками. Просьбу о снотворном встречает без удивления, не задает вопросов. Истасканному сознанию нужна пауза. Маленькая смерть в отсутствие нормальной. Отсутствие Мирона хотя бы на время. Стакан воды и маленькая белая таблетка на тумбочке. Мирон планировал перестелить простыни на Славиной кровати, но как же уже похуй. Укладывает, как ребенка, накрывает одеялом. Да, я знаю. Потерпи меня еще немного. Устало контролирует отсутствие контакта с кожей. Ни «спокойной ночи», ни «я рядом». Не потому что не хочет сказать, просто нахуя. В любом «я рядом» слишком много лжи на фоне блевоты в ванной, вызванной этим самым «рядом». Слава смотрит, как слепой, пусто и сквозь. Лежит на боку, свернувшийся в комок, в его худи, что уже наверняка провоняло Мироном. Он мог бы помочь снять, чтобы избавиться от запаха под носом. Но он уже и так помог замечательно, просто великолепно.  Мирон ждет, наблюдая, как тело отключается. Как дыхание выравнивается, углубляется, как размягчается Славино лицо, будто хлебный мякиш, опущенный в воду. Оно не становится ангельским или щенячье-заигрывающим, как на той фотке, усыпанной лепестками роз. Просто становится спокойным, честным, даже глуповатым — губы приоткрыты, длиннющие ресницы торчат, впалые щеки, мокрые пряди залипли к вискам. Мирон смотрит долго. Ну вот, да, то, про что он спрашивал? «Трогал? Дрочил? Ебал?» То, о чем он сам даже не задумывался до этих дебильных, вмененных заочно инсинуаций. А сейчас задумался, и ответ нашелся до смешного простой: у тебя не встает на то, что хочется укрыть одеялом. Беззащитность Славы вызывает рефлекс иного рода. Мирон проверяет ладонью горячечный лоб, ставит окно на микропроветривание. Возможно, в той черной хибаре импринтинг все же произошел. Просто не у Славы. Все остальное — дневное, дерзкое, соблазнительное — да, пожалуйста. Там он красивый, вызывающий, хочет нравиться. Даже если не Мирону и только на фотках. А здесь — просто спящий пацан, который красноречиво блюет в уборной и стремается засыпать, потому что «хули ты тут на меня смотришь». Дальше — сплошные автоматизмы. Босые шаги на кухню. Распахнутое настежь окно. Обрезки веревки в мусорном ведре. Конфорка на ноль, перевернутая кастрюля в раковине. Звуки слива вторят недавним. Он выгребает горячие куски курицы руками и отправляет в мусорку. Вымывает кастрюлю дочиста — не то чтобы это необходимо. Просто впадлу, чтобы она стояла. Нелепое создание. Пошлейшая банальность. Пошло все нахуй. Говяная сигарета стирает с губ отпечатки чужих. Воняет химозным ядом. Отлично. Он этого заслуживает. Кульминация прошла, лента прокрутилась к концу, режик вешает титры на максимально бытовой фон. Мирон сбивает истлевший столбик в пепельницу на столе, идет в гостиную, снимает Славин телефон с зарядки. Славино желание держать мир от себя подальше, которое Мирон негласно принял. Слава. Слава-Слава-Слава. Все вертится вокруг этого ебучего имени. Живет в Мироне уже как плесень — прорастает везде, куда ни глянь. В кастрюли, в мысли, в сигареты, в шаг по паркету, в подушку, в смех, в веревки, наркотиком, насилием в мироновское бессилие. Губы у Славы были соленые, как край шота с текилой, потрескавшиеся и ебейше вкусные. Неправильно, через боль, через дрожь, дефибриллятором в Мироновское забывшееся желание жить. Воздух цеплялся за горло. Под скользящими пальцами дрожала мягкость его шеи. Мне это нужно тоже. Ебать как. Хищнический Элизиум, химически зависимо. Дай мне себя. Дай мне хоть что-то. Висельника, виселицу, веревку, whatever. Покажи, что ты не мощи рукотворно сотворенного мною идола, деревянного, и пустого, и не моего. Мирон возвращается в спальню. Слава спит, точнее, выключен таблеткой. Мирон смотрит пару мгновений, потом берет его большой палец и прикладывает к сенсору телефона. Телефон мигает и загорается. Мирон возвращается на кухню. Садится на табуретку, закуривает вторую. Открывает телегу. Звонки, смски, спам непрочитанных, тревоги, напоминания. Мирон это все не трогает. Листает вниз. Чистое наитие. Цепляется за чат с именем контакта «ДЕВОЧКА ПИЗДЕЦ СМЕШНАЯ ФАМИЛИЯ». Зависает на мгновение. Он открывает диалог и беззвучно пролистывает короткий чат вверх, в самое начало. Чат: ДЕВОЧКА ПИЗДЕЦ СМЕШНАЯ ФАМИЛИЯ Telegram, 23:48 Слава 23:48 привет, фамилия угар я чуть не поперхнулся когда прочитал Девочка пиздец 23:49 реакция зачтена Слава 23:53 сейчас будет важная информация у меня красивые локти Девочка пиздец 23:58 смело фотка? или ты из тех, кто просто болтает? Слава 23:59 у меня репутация я не могу просто так кидать фото локтей в интернет Девочка пиздец 0:04 репутация модельного эльфа с моральными принципами? Слава 0:05 я бы расплакался от точности но у меня тушь Девочка пиздец 0:05 мне с тобой весело даже немного раздражающе весело как будто мне это невыгодно Слава 0:08 невыгодно — это мое второе имя первое — красота Девочка пиздец 0:10 а фамилия? Слава 0:10 не такая пиздец смешная, как твоя но тоже ничего Мирон читает дальше. Мягкий флирт. Легкость, которую он у Славы не видел. Не зажатые, неподдельные эмоции. Живой Слава, не сломанный, не затыкающий крик броским «да я щас отсосу у тебя, хуле ты нос воротишь». А тот, каким он должен быть. И в самом конце: Девочка пиздец 22:27 Слав, не пропадай, а? В башке у Мирона фантастическая пустота. Он вытаскивает из домашних треников уже свой собственный телефон, находит ее по нику в телеге, открывает чат. Фамилия необычная, но едва ли смешная. «Куромушка». Катает реплики на языке. «Привет, сорри, что поздно…». «Слава у меня». «Ты ему нужна». Каждая следующая бесит х3 от предыдущей. Пялится на ее фотку. Розовые волосы, язык наружу, нелепое выражение лица. Милая ли она? Да. Трясет ли Мирона от бессильной ярости? Возможно. Он гасит экран и какое-то время просто сидит в выхолодевшей кухне. Потом возвращает Славин телефон на зарядку, оставляет рядом свой. Натягивает первый выпавший из шкафа худак, берет только ключи и бумажник. Пачка дешманских сижек остается на кухонном столе. Ему нужны нормальные, свои. Нормальная, своя реальность. Экскьюз отменный, нихуя он не сбегает. Дверь закрывается тихо, почти ласково. В квартире по-прежнему темно и спокойно — как и должно быть. Он не знает, сколько времени. В этой квартире время измеряется по Славе. Если Слава спит — значит, ночь. Если Слава дышит — значит, еще не конец света. Все норм. Все ок. Ахуенно. Он идет вниз по лестнице, не вызывая лифт. Мимо квартир, чьи двери он никогда не открывал. Ему просто нужно выйти. Просто отойти на достаточное расстояние. Чтобы, блядь, перестать чувствовать, что вся его ебаная грудная клетка — это палата, в которой лежит пацан, который никогда и ни при каких условиях не должен был там оказаться. Внизу у локального бара курят. Женский смех. Тихий рокот разговора. Такого, во время перекуров всегда словно синкопированного, затухающего, с философскими паузами в «бля». Воздух воняет табаком и липким июльским теплом. У одной из девушек в руке синий парлик. Она в коротком топе и джинсах с низкой посадкой. Волосы небрежно замотаны в пучок. Мирон подходит, кивает на пачку: — Можно? Она поворачивается чуть в сторону, протягивает сигарету. Без вопросов и лишней мимики. — Подкурить? — Не, я сам. Мирон достает зажигалку, чиркает. Затягивается слишком резко, мазохистически приятно. — Не местный? — спрашивает она, не глядя. Дым лениво повисает между ними. — Тебе просто ответить или с выебонами? — лукаво щурится Мирон. Она смотрит сбоку ему в глаза: — Давай сначала с выебонами. Для колорита. — Тогда я потомственный петербургский хуй с тонкой душевной организацией. — Мм, уважаю. А теперь просто? — Живу парой этажей выше. — А, местный паразит. Сойдет, — усмехается она. Привычно, по-женски. С искрами в интонации, от которых мужчинам обычно хочется жить. Мирону — нет. Они молчат и курят. Хорошая тишина, как фон без смысла. — У тебя вид, как будто ты сбежал из квартиры. — Я сбежал из квартиры. — Там кто-то остался? — Остался. Спит. Надеюсь. — Что-то тяжелое? — Давай ты щас не будешь меня психологизировать, ладно? — Ладно. Она пожимает плечами, не обижается. Докурив, они заходят внутрь. Бар полупустой и довольно лубочный. Мирон в нем не частый гость. Лица все стандартные, никого, кто знал бы его или Славу. Мирон садится за барную стойку, оформляет вискарь безо льда. Безыскусная потребность догнаться: просто, быстро, эффективно. Первый глоток продирается по пищеводу, второй, третий. Девушка с парликом на противоположном конце стойки заказывает текилу. Мирон смотрит — и ловит ее взгляд. Она улыбается. Искренне. Без подтекста. Он поворачивается к бармену: — Девушке еще один за мой счет. — Без проблем. Мирон допивает вискарь, кладет косарь на бар и съебывает в ночь, не оборачиваясь. Сигареты берет в ближайшем круглосуточном — одну пачку. Он в целом уже все взвесил и принял решение. От этого хорошо. На улице липкий ветер гонит пакеты, пыльный асфальт пахнет мокрым пивом. Тлеющая точка знакомой сигареты в пальцах — вернувшаяся нормальность. Передышка. Он не в тисках и не в клетке, тем более не в петле. Тянет сигарету долго. Медленно. Как будто из нее можно высосать хоть каплю спокойствия. Не получается. Завтра он вытряхнет из Славы контакты близких и сдаст его им на поруки, пока он все еще в относительной целости и сохранности. Относительно Мирона. Слава — не его. Без добавочки, чтобы выходило «не его история» — не так банально, «не его остановочка» — и уже как-то стало бы приятней, сохраняло бы реноме, но нет, только «не его». Пафос как псориаз, новая искренность как аллергия на себя же. Буквально задачка про два стула. Слава нихуя не соображает сейчас, но даже в таком разодранном состоянии он не может выносить рядом присутствия Мирона. Ему будет лучше со знакомыми, надежными, безопасными людьми. Про нерелевантность желаний самого Мирона они уже выяснили. Усталость в теле ощущается не желанием спать, а мелкой вибрацией от перегруза. Все внутри дергается неслышно, как люминесцентный свет в пустом офисе. Все не в кассу. Мирон докуривает почти до фильтра, бросает бычок в урну, идет обратно к парадной. Возвращается в дом медленно. Рука машинально достает ключи, сама находит замок. Отпирает дверь. И замирает. Слава лежит на полу коридора, у стены, свернувшийся в позу эмбриона. Руки сжаты, грудь дергается рывками, как будто он тонет и снова не может вынырнуть. Взгляд стеклянный, кожа бледная. Мокрое лицо. Секунду Мирон стоит как вкопанный. Потом подходит, приседает. Руки тянутся сами. Дотрагивается аккуратно, как до горячего чайника. Слава отзывается мгновенно — вцепляется, как в канат, зарывается лицом куда-то в шею, дрожит, врастает в него. Бормочет что-то сбивчиво ему в плечо, Мирону не разобрать. Весь горячий, испуганный, растерянный. Он запускает Славе руку в волосы, как мог бы утешать животное в муках или ребенка, который проснулся в чужом доме с чужими людьми. — Не оставляй меня... Мирон сжимает зубы. От этого не защититься. Этому, блядь, невозможно сопротивляться. Одна простая фраза размазывает все его четкие схемы, весь вываренный и сцеженный походом за сигами, концентрированный здравый смысл. Он обнимает Славу медленно, как раненого. Все еще не уверенный, что эти объятия Славе как минимум не противны. Гладит по спине, по волосам. Слава не сопротивляется и замирает поначалу, потом срывается — не плачет, но начинает дышать чаще, дрожать сильнее. Зарывается, кутается в Мирона глубже. Как будто отыскивает в его груди уголок, в котором можно остаться. И Мирон позволяет. Он впервые не думает, куда это ведет. Впервые говорит негромко свое, нагноившееся и злое: — Не уходи. Свое, в котором он до болезненности уязвим. — Слава, — он чуть отстраняется, чтобы найти глазами лицо, и сжимает плечи, сдерживаясь, чтобы не начать его трясти, как китайского болванчика, и натрясти себе на активное согласие, — я серьезно. Не уходи, блядь. — Искренность расползается по организму с кровью, зудит аллергической сыпью. Похуй. — «Не уходи смиренно в объятия вечной тьмы…» Пиздец, я заклинание готов тебе прочитать ради этого, — нервный смешок не остановит уже лекала мыслей. Слава смотрит на Мирона глазами слепого; он не замечает, что в глазах у них синхронная тоска. У Мирона под пальцами — кости ребер, горячая дрожь, острые углы полуживого тела, которое все еще здесь. Которое еще здесь. И это «еще» сейчас бьет по нему больнее, чем любые слова. Как близок он был к тому, чтобы войти в квартиру — и застать тишину, но не эту, нервную, смятую, испуганную, а вечную? Конечную. Он не готов к ней. И никогда не был. Мысль накатывает волнами — сначала ворочается в груди, потом плывет по шее, к глазам. Мирон запрокидывает голову и замирает, они немного блестят — как-то невыносимо смешно и буднично. Знаешь, сколько раз за последние пять дней я представлял твою смерть? «Я незаметно в соседнюю комнату вышел» — полная хуйня. Полнейшая, хуйня на постном масле, каких поискать. Красивая обертка, утешительный приз для биомассы. Смерть — это не грандиозная сцена и не акт искусства. Это просто момент, который случается на кухне, в уборной, в коридоре, пока ты был в магазине. Я слишком хорошо знаю это. Каждый раз, как закрывалась дверь, я слышал, как ты умираешь. В ванной, в кровати, под капельницами, в кухне, на улице. У меня в башке, блядь, целая галерея вариантов, где ты мертвый. Ебучая пневмония агонизирующего сознания. — Я здесь, — выдыхает Мирон, прекрасно помня, что Слава не хочет быть в таком «здесь». Не рыцарь, не святой. Развалина с функцией удержания. Подобие, за которое можно уцепиться. Внутри Мирона что-то смачно хрустит и ломается, не больно и не громко. Что-то, что раньше носило название «держаться». Что-то, что он больше не считает нужным держать. В совершенно пустой квартире он сидит рядом, держит за руку, и голые стены смотрят бессильно, смотрят безвольно, без звука. — Я не уйду больше, — говорит он наконец. И сам себе верит.