Исповедь недостойного

Я встретил его во второй раз на католическом кладбище, где я работал помощником охранника. Мне было скучно сидеть на месте и вести немой диалог с иконами, висящими в углу. Они утомили меня своим взглядом и я им благодарен за это. Иначе как бы я, решив осмотреть могилы, двинулся к восточному крылу, и среди холодных склепов увидел знакомый мелькающий силуэт? И снова мне показалось, что его походка – ничто иное,как эфирное зрелище фата-морганы по грации сравнимо только с тонкостью лебедя, плавно приземляющегося на гладь пруда. Я, как и тогда на улице Ле-Гранд, застыл, боясь подойти и посмотреть поближе. Он снова нёс в руках цветы – белые лилии. Я видел много цветов, но прекраснее этих соцветий – никогда. Может это моё, обезумевшее от созерцания прекрасного существа, сознание рисовало их такими прекрасными в его руках. Он присел на скамью под плачущим ангелом и только сейчас до моего иступлённого ума дошло, что его образ в точности как образ того самого мраморного ангела. Удивительно ещё то, что одного его присутствия на этом мрачном, полном тоски месте хватило, чтобы печальные краски кладбища размылись и, будто солнечный луч осветил их, заиграли ярче. Наконец я мобилизировал все свои силы,чтобы подойти поближе. Не знаю, были ли это отголоски моей кошачьей природы или же так проявлялся характер убийцы, но я стал подкрадываться к нему. И в этот момент наше мнимое свидание на кладбище превратилось в подобие спектакля, зрителями которого по неволе стали покоящиеся жители холодных могил. Думаю, меня выдал хруст ветки – клише, так в фильмах и сериалах и выдаёт себя тайный наблюдатель. Однако, я ничего не слышал, увлечённый лицезрением милого силуэта. Наши взгляды вновь встретились, когда он обернулся, я полагаю, на треск ветки. Он не выглядел испуганным или встревоженным. Наоборот, он будто ждал подходящего момента, чтобы посмотреть на меня. Будь на его месте кто-то другой, я бы сразу ушёл или сделал вид, будто что-то потерял, но эта ситуация была совершенно другой. Я не хотел ни сводить взгляд, ни отходить. Можно представить, насколько неловко я выгляжу, стоя по пояс в кустах барбариса и откровенно пялясь на незнакомого мне субъекта, но я не чувствовал и капли неловкости. Более того, загадочный незнакомец тоже, кажется,нисколько не был смущён абсурдностью моего и своего положения. – Я вас заметил ещё когда вы выходили из-за елей, – со странным спокойствием произнёс незнакомец. Я продолжал молчать. А был ли я всё на том же месте, где меня застукали за слежкой? Думаю, нет. В тот момент я провалился под землю, и вот что я скажу: под землёй ада я не нашёл. Там был явно рай. Предположим, что я ошибаюсь, тогда его голос обратил ад под моими ногами в рай, как из кладбища одним своим присутствием он сделал прекрасный, сияющий блаженным светом, сад. Его прекрасный мягкий баритон в раз зачаровал меня и заставил забыться. Я не помню ничего, кроме него, сидящего на скамье под мраморным ангелом. Теперь я не понимал, тот ли самый это тип,который на улице Ле-Гранд заставил меня со страхом развернуться и затеряться в тени? Тот ли это самый парень, идущий по аллеям с лебединой грацией? Его слова, будто круги на воде, плыли по моему сознанию и, ударяясь о препятствия, нежно возвращались, чтобы столкнуться и снова плыть дальше до первого препятствия. Его голос мягкий во всех смыслах, и в прямом – волшебный бархатный баритон – и в переносном – так же мягко, как он погрузил меня в блаженный транс, он вывел меня из него,не теряя своей чарующей мягкости, фразой: – С вами всё в порядке? Дальше мы ничего с ним не говорили. Очевидно, что теперь мы оба осознали наше смехотворное положение: я стою в кустах и таращусь на него, а он – сидит напротив и задаёт банальный вопрос, который, будто последний гвоздь в доску нашего гроба,добивает нас обоих и мы начинаем хохотать. Слава Всевышнему, что зрителями нашего откровенного богохульства стали лишь немые статуи да надгробия, иначе нам стало бы стыдно под давлением неодобрительные взглядов тех,кто обычно приходит сюда тосковать. – Кха... Кха... – пытаясь поубавить хохот, прокашлялся незнакомец.– Вы долго планировали там стоять? От этого вопроса мне сделалось ещё смешнее и в порыве нового приступа смеха я опёрся о дерево. – Кха-кха...Я вообще тут стоять не планировал,– держась за больной от смеха живот, ответил я. Мы всё хохотали и хохотали, пытаясь отдышаться. Меня смешил раскатистый и щедрый смех моего собеседника, а его – мой. Но даже помимо этого я не мог не заметить, как мелодичен его смех. Бывают люди, чей смех необычайно заразителен, стройный и звучный. Такой смех не похож на безобразный вопль, как бывает зачастую, когда человека что-то рассмешило до кроликов в животе. Его же смех был подобен, не побоюсь этого слова, оркестру: громкий, насыщенный, милозвучный, а главное – аккуратный. Безудержный смех,как часто бывает, безобразен в том смысле, что его тяжело контролировать. Но смех моего собеседника... Он искренний, но не безобразен и этим красив, как и его обладатель. – А чего вы там стояли?– спросил незнакомец, когда нас обоих уже отпустило. И теперь я снова сделался немым. Что мне было ответить на этот простой вопрос? Всё было бы куда проще, если бы я не торчал, пялясь, в кустах, боясь подойти. – Я хотел познакомиться с вами. "Я хотел познакомиться с вами"... Как же глупо это звучит, зная ситуацию. Уж лучше бы я сказал что-то вроде "Я слежу за вами ещё с нашей первой встречи на Ле-Гранд". Это было бы намного серьёзнее и убедительнее, чем то,что вырвалось из моего рта под эффектом расслабленного состояния тела и разума. Но по крайней мере это была правда. Я действительно хотел познакомиться с ним, но боялся. Не знал как, и не знал,увижу ли я его ещё раз. Может сплетение наших случайных взглядов – это судьба? Может наш звонкий смех на столь печальном месте – это очередной знак того,что нам суждено познакомиться, и я зря не подошёл ещё тогда? Я не знал. Мне было не до раздумий о судьбе, мой разум был занят поиском оправданий и представлением того,как я снова ухожу прочь, побоявшись сделать хоть что-то. Тем не менее он всё так же сидел на скамье передо мной. Я было приготовился гореть от стыда под осуждающим взглядом незнакомца, но он сказал: – Я тоже. Ещё с того момента, когда мы встретились на Ле-Гранд. Меня будто молотком по голове саданули. Я не ослышался? Я в недоумении поднял глаза на собеседника. Его взгляд был добрым, без малейшего намёка на осуждение. Мне стало совсем спокойно, когда на его лице появилась улыбка. Невольно я тоже улыбнулся, но боюсь, моя улыбка не была такой же красивой. – Вы здесь работаете? – Его голос ударил по моему сознанию, как молния по мирно растущему дереву среди поля. – Да. Я делал обход и увидел вас, поэтому и подошёл. Вдруг я услышал лёгкие хлопки внизу. Переведя свой взгляд в сторону звука, я увидел,как парень похлопывает по скамье рядом с собой, приглашая меня сесть рядом. Моё сердце забилось чаще и , кажется, меня бросило в пот. Я слегка замешкался, но всё же присел рядом. Теперь я видел его рыжий мех совсем близко. Он был настолько мягок на вид, что захотелось потрогать, однако, несмотря на внутреннюю панику, я воздержался от своих внезапных странных желаний. Прошла пара секунд с того момента,как я приземлился рядом и только сейчас я почувствовал тонкий аромат ванили. В приюте нам как-то пекли ванильное печенье на Рождество. Оно было очень вкусным и ароматным, но я бы отдал тысячу печенек в обмен на возможность всё Рождество, давясь слюной, вдыхать только этот аромат, что источал мой собеседник. – Я Догдей,– сказал парень, протягивая руку. В ответ я протянул ему свою и пожал. Лучшего ощущения я не испытывал никогда в жизни. Знаете какое на ощупь постиранное махровое полотенце? Так вот рука Догдея была ещё мягче. Вдобавок она была тёплой, как всё то же махровое полотенечко и этого хватило,чтобы отправить меня в ещё один транс. Поверить не могу, что эти руки держали холодные белые лилии – мнимый знак скорби и красоты человеческой души... Да что уж там, он весь ,такой мягкий, лучезарный, тёплый и обаятельный, не вписывался в атмосферу католической готики. Этот транс был коротким и поэтому, прийдя в себя, я всё же представился тоже. – Кэтнап,– протараторил я, заворожённый образом Догдея. Мне хотелось спросить его, что он делает на кладбище – по-прежнему я не находил Догдея частью этой мрачной картины. Но он, будто прочитав мои мысли, ответил: – Я прихожу сюда иногда. Моя соседка не ходит, она совсем старушка. А я ношу цветы на могилу её мужа, – пояснил мне Догдей, кивнув головой в сторону лежащих у ритуальной урны цветов. – Я думал... – Нет. Моих здесь нет. Я сирота. Он снова опередил мои мысли. Не знаю чему, но я обрадовался, то-ли тому что его родня не покоится на этом кладбище, то-ли тому, что очень ужасно, что он сирота. Но, о Господи, прости меня, он сирота! Прямо как я! На моих глазах навернулись слёзы и чтобы Догдей их не заметил, я отвернулся, делая вид, что оглядываю другие могилы. – А Вы? И как всегда его голос заставил меня обернуться. По-моему за эти считанные минуты у меня уже выработался условный рефлекс. – Я тоже, – вытерев скупые слёзы рукавом, ответил я. – Я из приюта святого Николаса. – Ого, – не знаю чему, удивился Догдей.– А я воспитывался в приюте имени святого Стефана при местном храме. Это в Ярме. С минуту мы сидели молча, смотря на могилу перед нами. "Антоан Гридже́" – было высечено на камне,что называется надгробием. На секунду я задумался: а было ли у Антоана такое же чувство? Будто встретил не просто похожего на тебя человека, а нечто большее, за гранью слов, сознания; на периферии земного, материального и чего-то отнюдь не земного, эфимерного и неосязаемого пониманием человеческого разума. Таким я чувствовал Догдея. Что-то очень близкое, родное. За минуту он стал мне, подобно брату, частичкой похожего, но тем не менее не одного и того же. Мы бы сидели так и дальше: молчали бы, наслаждаясь тишиной могильного леса бетонных и гранитных надгробий, но вдруг Догдей приблизился ко мне и обнял. Он так крепко меня сжимал, так плотно моё тощее тело прилегало к его, что я испугался,как бы он не почувствовал моё беспокойно колотящееся сердце, грозившееся вырваться из оков грудной клетки. – Не переживай. Теперь у тебя есть я. Ты не один, слышишь? Я не люблю плакать. И даже когда мне прилетало в живот тяжёлым сапогом одного из воспитателей , даже когда мои дрожащие руки истекали алой кровью, я не позволял себе обронить ни единой слезинки. И тому есть объяснений больше,чем кажется. Страх – почуяв его, обидчик войдёт во вкус и не прекратит издевательств, теша свой садистский голод; стойкость – обидчик потеряет интерес, увидев, что его удары – пустая трата времени; клятва – я поклялся себе, что как бы больно мне ни было, никто больше не увидит,как я плачу ни в стенах приюта, ни на свободе. Но сейчас... Что? Что же растопило мои, закалённые приютскими сапогами и розгами чувства? Что позволило мне нарушить клятву, данную мною, когда моё истощенное болью тело ныло и свербело, желая спрятать следы ничтожной трусости? Что прогнало страх, давая волю чувствам выйти наружу, не боясь быть увиденными? Я рыдал, а Догдей лишь похлопывал меня по спине, всё так же обнимая. Кажется, он тоже плакал. Пять минут назад мы были чужими. Но общее, хоть и разное, прошлое заставило нас стать роднее многих, кто не осознаёт своего счастья и обрекает близких на забвение в своих сердцах. Его звали Догдей. Он шёл по католическому кладбищу, а в руках он нёс белые лилии. Одним своим присутствием он превратил мрачное место в сияющий блаженством сад. Его звали Догдей. Не просто друг, а что-то большее.