Подопытный

Через несколько дней Леви проснулся резко, как от шлепка по лицу. Глаза еще не успели открыться, а тело уже знало: что-то не так. Что-то совсем не так. Первое, что он почувствовал, это запах собственной простыни. Химия стирального порошка, тепло тела, остаточный запах сигарет — все смешалось в удушливую кашу. Он скривился, приподнялся и вдохнул осторожно через рот. Но это не помогло. Пахло всем. Шампунем, которым он мыл голову вчера. Ночью кто-то втихую курил под его окном — он почувствовал запах даже сквозь закрытое окно. Пахло пылью в батареях, жиром в вентиляции, пластиком корпуса прикроватной лампы, даже картонной упаковкой на полке. Он вскочил, пошатываясь, и первым делом распахнул окно. Холодный воздух ударил в лицо — и принес с собой свежий запах мокрой земли, листвы, утренней росы. И даже этот запах показался ему чересчур сильным. Леви выругался, прижав ладонь к носу. Тело было в порядке — не тошнило, не кружилась голова, но гудела от переизбытка запахов. Обоняние работало на каких-то звериных частотах. Он не успел даже дойти до столовой, как его начало выворачивать от резкого запаха поджаренных яиц и копченой рыбы. Кто-то прошел мимо с кофе и аромат был таким густым, будто его залили прямо в нос. Ему пришлось зажать рот рукой, чтобы не блевануть прямо у двери. Но стоило открыть дверь в туалет — его чуть не снесло с ног. Запах чистящего средства был удушающе-едким. Хлорка и искусственная сирень, перемешанные в яд. У него защипало глаза. Он резко развернулся и пошел в лабораторию, не разбирая дороги. В лаборатории Ханджи только включала свет. Она стояла у стола, собирая волосы в хвост, когда Леви ворвался, тяжело дыша. Она повернулась, уже открывая рот, чтобы поприветствовать его, но он отшатнулся, как будто его ударило током. — Твой шампунь. — хрипло выдал он, отступая на шаг. — Что с ним? — Ханджи замерла с резинкой в пальцах. — Он отвратительно воняет. — Леви сжал переносицу, как будто это могло помочь. Молчание затянулось на пару секунд. Потом Ханджи медленно выдохнула, откладывая резинку. — Так значит… началось, — пробормотала она почти с восхищением и подняла взгляд на Леви. — Обоняние обострилось? — Я чувствую, как воняет все, — проворчал Леви, отходя к стене, где было ближе к приоткрытому окну. — Это… потрясающе. — Ханджи уже хватала планшет. — Хотя, ладно, ужасно для тебя, но потрясающе с точки зрения динамики действия препарата! Леви провел рукой по лицу, чувствуя, как подступает новая волна тошноты и раздражения от абсолютно всего. — Мне ж теперь даже в курилку не выйти. Как это вообще возможно?.. — Я бы сказала — поздравляю, — весело откликнулась она. — Ты официально вступил в фазу сверхобоняния. Это началось сегодня утром? — С первого вдоха, — Он бросил взгляд, в котором была одновременно досада и тревога. — Это хорошо. Это очень хорошо. Значит, рецепторы сдвинулись. Сработало. — Ханджи. — Голос Леви дрогнул. Он судорожно выдохнул, пытаясь успокоить сжимающийся желудок. Благо, тот был пустой. Оперся на край стола. — Меня сейчас стошнит. Она вздрогнула, выронив стилус. — Черт, так! — Она закружилась по кабинету, хлопая дверцами шкафчиков. — Сейчас-сейчас… Где тут… Он молча сел на ближайший стул, сжал виски. Голова гудела. Запахи плясали как живые. Пахло все. Леви пытался не концентрироваться на каком-то одном, потому что если делал это, то тошнило только сильнее. Ханджи наконец выудила из шкафа пластиковое ведерко и сунула ему под нос: — На всякий случай. Держи. Дыши медленно. Маленькими вдохами. Он мотнул головой, но ведро взял. Через силу вдохнул. — Ужас, — пробормотал он. — Я как собака. Только без счастливого виляния хвостом. Если это только начало, я вас всех тут удавлю. Ханджи широко улыбнулась, но не рискнула приблизиться: — Добро пожаловать в новую реальность, Леви. И да, мне нужно будет провести с тобой еще один сенсорный тест прямо сегодня. После капельницы Ханджи не отпустила его, как обычно. Вместо этого она махнула рукой: — Пойдем. Хочу попробовать кое-что. Леви нехотя встал, бросив взгляд на вату, прижатую к вене. — Надеюсь, это не связано с едой, — буркнул он, шагая за ней по коридору. Но после новый дозы препарата стало, хоть и самую малость, но полегче. Ханджи повела его в незнакомый ранее кабинет. Внутри было просторно и пусто, разве что во всю дальнюю стену огромное зеркало, да стул в центре. Леви прищурился, уже зная, что это не зеркало, а двустороннее стекло. — Подглядывать будут? — с усмешкой спросил он. — Обязательно. — Ханджи достала черную маску и протянула ему. — Надень ее. Сегодня ты будешь чувствовать, не глядя. Он не стал спорить. Сел на стул в центре комнаты, выдохнул. Маска легла плотно. — Я начну вводить альф. Один за другим. Сконцентрируйся и скажи, если почувствуешь что-то личное. Не просто вторичный пол, не просто «альфа», а чей-то запах. Как омеги чувствуют. Он кивнул. Темнота от маски и усилила и без того пульсирующее обоняние. — …запахи стали еще сильнее, — сказал он глухо. — Отлично. — Щелчок ручки, и Ханджи что-то записала. — Первый альфа. Он почувствовал движение воздуха до того, как услышал шаги. Запах — кислый, с остатками кофе, и... — Зубы бы почистил. — Леви фыркнул. — Но ничего личного. Просто альфа. — Второй. Запах пота, дешевого геля для душа и тревожной дрожи в пальцах. — Потные ладони, — сказал Леви. — Тоже альфа. Но все еще без… «личного». — И третий, — объявила Ханджи. И тут он почувствовал. Но не с того места, где кто-то должен был стоять. И даже не из этого кабинета, где скрипели подошвы обуви. Запах ударил по вискам, как волна, плотная и выверенная, не натиском, а медленным, гнетущим накатом. Словно чье-то напряженное ожидание. Терпеливое, сосредоточенное. Хвоя. Цитрус. Запах теплый, но с нотами власти.  Слова замерли на языке. Леви чуть откинул голову назад и сказал: — Третий тоже... просто альфа... Он запнулся, сам слыша, как голос на последнем слове выдал неуверенность. Небольшую, но для него — уже слишком явную. Он сжал кулаки. — Все? — тихо спросила Ханджи, ее голос звучал уже не так беззаботно, как в начале теста. — Все, — отрезал он, выпрямляясь. — Можно снимать повязку? — Да... конечно. Леви снял повязку. Свет больно полоснул по глазам, и он моргнул несколько раз, прежде чем фокус вернулся. Он поднял взгляд на зеркало напротив. Оттуда на него смотрел он сам — бледный, с напряженными скулами, как будто даже постаревший. Но Леви не отводил взгляда. Он знал. Теперь уже точно. Он смотрел прямо в глаза тому, кто сейчас стоял по ту сторону. Кто был причиной запаха хвои и горькой цитрусовой тяжести. Кто ждал. — Что-то не так? — спросила Ханджи, заметив, как он напрягся. — Нет, подташнивает просто немного, — отозвался он глухо. — Я пойду к себе, если это все. Не дождавшись ответа, Леви выскочил в коридор. А из соседнего кабинета, где, видимо, было помещение за зеркалом, вышел Эрвин. Весь сосредоточенный. Но в напряженной линии плеч сквозила тревога. Или это в запахе?... — Леви, — тихо окликнул он, — все в порядке? Леви остановился. Он смотрел на Эрвина, но слова застряли в горле. Вместо ответа он глубоко вдохнул — и сразу ощутил ту самую хвойно-цитрусовую волну, смешанную теперь с тихим теплом его тела. Он втянул носом этот запах, будто делал глоток, и в груди что-то затянуло. Леви тихо выдохнул, медленно, плавно, почти с наслаждением. Эрвин наклонил голову, внимательно наблюдая за ним, даже не моргнул. — Ты выглядишь… неважно, — наконец произнес он. — Если что-то нужно, скажи. Леви еще раз глубоко вдохнул, вбирая запах Эрвина до последней молекулы, и только кивнул. — Все… в порядке, — выдохнул он, стараясь держать голос нормальным. И, не дождавшись ответа, Леви развернулся в противоположную сторону коридора, куда ему не по пути вообще, и ушел. Унося с собой остатки того аромата, который теперь значил куда больше, чем просто эксперимент. Леви не понимал. Почему? Почему его нос упрямо отказывался реагировать на кого-либо, кроме Эрвина? Ни в одном из десятков перенюханных пробирок Ханджи он не чувствовал личного запаха, ни сегодня на тесте с живыми, натуральными альфами. Может быть потому, что когда препарат начал действовать, первым, кого Леви почувствовал, был Эрвин? А мозг «закрепил» шаблон? Возможно ли вообще такое? Мысль, которая не давала ему покоя последние дни, наконец оформилась в четкое предположение: а что, если он не единственный, кто чувствует только одного человека? Интересно, как у других? Возможно, другие испытуемые тоже молчат, не понимая, почему их обоняние реагирует только на кого-то конкретного. Может, Ханджи и ее команда просто не заметили этого, потому что искали массовый эффект, а не индивидуальные совпадения. В соседних комнатах-палатах было несколько альф, которые на время исследований остались в этом центре. Но Леви с ними особо не пересекался, потому что их процедуры были в разные время. Кто-то уходил еще до завтрака — Леви слышал это по щелчку закрывающийся двери и тихим шагам в коридоре, когда сам только продирал глаза ото сна. А кто-то уходил, когда Леви сам уже возвращался к себе. И все они были в разных кабинетах, каждый со своим «надзирателем». Леви не знал ни имен, ни запахов. Как будто все было сделано специально, чтобы не допустить случайных пересечений. Хотя формально, никто не запрещал общаться. Не было никаких ограничений. Можно было заговорить с кем-то в столовой, можно было выйти на внутренний двор, на крайний случай, постучаться в комнату. Но до этого момента Леви просто не горел желанием этого делать. Ему хватало Ханджи. Ее неугомонной энергии, нескончаемой болтовни и напора хватало с головой — после нее Леви чувствовал себя выжатым, как тряпка, социальная батарейка садилась. И все, чего хотелось — тишины. Спокойствия. Он не нуждался в чьем-то обществе. Точнее, не нуждался раньше. Теперь — все поменялось. Но попытка Леви наладить хоть какой-то контакт с другими участниками эксперимента провалилась с треском. Сначала он увидел одного из альф в коридоре — высокий, сутулый, дерганый. Хотел заговорить с ним, просто спросить: «Ты из какой палаты?» — но тот не заметил Леви или сделал вид, что не заметил, и на всех парах метнулся в сторону туалета, сжав рот и прижав руку к животу. Леви лишь моргнул, отступил к стене, пропуская его, и уже через пару секунд пожалел об этом. Потому что чувствительный, хоть уже не такой острый нос тут же уловил мерзкий запах рвоты. Тоже побочки? Но спросить об этом не успел. Леви отвернулся, поморщился, сжал губы. Не его день. Второй шанс он дал себе за обедом. Девушка-альфа — невысокая, светлые волосы, светлые глаза, серьезная и сосредоточенная сидела одна у дальней стены. Леви подошел, молча опустился рядом. Она посмотрела на него… и через несколько секунд просто встала, взяла поднос и ушла. Не проронив ни слова. Леви даже не успел открыть рот. Остался сидеть за столом один, глядя в свою тарелку. Больше он не пытался. Не спрашивал. Не интересовался. Все либо избегали разговоров, либо слишком плохо себя чувствовали, чтобы вообще что-то обсуждать. Леви решил дальше попробовать прислушаться к собственным ощущениям, и пока ничего не говорить Ханджи о том, что чувствует только одного человека, одного альфу. Эрвина. И это пугало его больше всего. Он начал буквально избегать его. Если раньше, случайно пересекаясь с ним в коридоре, Леви в знак приветствия кивал, то теперь опускал взгляд, ускорял шаг и старался задерживать дыхание. Потому что запах Эрвина стал преследовать его. Он узнавал его уже с порога — в каком кабинете был, как давно. Узнавал по остаточному шлейфу на дверных ручках, по легкому аромату в лифте. И что хуже — теперь он начал различать его настроение. Когда тот был спокоен, запах был почти прохладным. Когда напряжен — становился пронзительнее, резче. А в моменты сосредоточенности — приобретал горькое, будто от кожуры грейпфрута, послевкусие. Это сводило с ума. Леви не понимал, почему. Почему он чувствует только его. Сбой? Или… От этих мыслей его уже начинало трясти. Он стал более раздражительным. Ханджи терпеливо фиксировала каждый его выпад, каждое агрессивное «заткнись» и «отъебись от меня» с невозмутимым видом. А потом брала очередные анализы, проверяла давление и говорила: — Угу, всплеск. Очень интересно. Когда Леви остывал и сухо извинялся, она лишь коротко улыбалась и хлопала его по плечу. Как пса, который впервые сходил по делу на улицу, а не на коврик у входа. Но раздражение вскоре превратилось в агрессию. Накрыло его в столовой. Все было как обычно. Обычный день, обычное время обеда. Он шел по столовой с подносом, пытаясь не думать, не вдыхать, не чувствовать. Когда кто-то задел его плечом. Случайно, мимоходом. Поднос в руках накренился, из стакана чуть не выплеснулся чай. Рука Леви дернулась сама. Как будто дали топором по нервам. Он резко обернулся, глаза опасно сузились, тело напряглось от злости, и он уже собрался врезать. По-настоящему врезать, от души. Ему казалось, что лицо перед ним — это просто чья-то смазанная маска. В этот момент он ненавидел не человека, а само прикосновение. И вдруг чужая рука легла на плечо. Уверенно, с нажимом, но без агрессии. По телу разлилось приятное тепло. И запах. Запах, который он теперь чувствовал уже на расстоянии дыхания — густой, пряный, хвойный, с горечью цитруса. Его сердце дернулось. — Леви, — прозвучало спокойно, но твердо. — Все в порядке. Это была случайность. Смотри на меня. Он не хотел. Но поднял глаза. Медленно. Встретился взглядом с Эрвином. Тот смотрел на него серьезно, без осуждения. Ни сочувствия, ни жалости. Только спокойствие и странное, слишком личное, понимание. — Ты справляешься. Лучше, чем думаешь. Выдохни. И Леви действительно выдохнул. Грудная клетка расслабилась. Пальцы разжались. Поднос чуть дрогнул, и он машинально подхватил его ровнее. Все тело сотрясал остаточный гнев, но что-то в голосе Эрвина, в запахе, в прикосновении, сбивало остроту. Леви отвернулся и ушел, не сказав ни слова. Позже, у себя в комнате, он сидел на полу у кровати, прислонившись затылком к прохладной стене. Сжимал пальцы в кулак. Тихо дышал и злился. Не на парня в столовой. Не на препарат и эксперимент. Даже не на Ханджи. На себя. На то, как его срыв остановила не сила, не угроза, а голос и запах одного конкретного альфы. И от этого хотелось разбить все к чертовой матери. *** Очередная капельница. Леви сидел в привычном кресле, откинувшись и уставившись в потолок. Под легким гулом аппаратуры кабинета он казался почти отрешенным. Рука уже не болела, проколы давно стали рутиной. Ханджи, как обычно, устроилась у компьютера спиной к нему, выводя графики, занося в таблицы значения его анализов. — Ханджи, — устало протянул Леви, —  что думаешь об истинных парах? Пальцы на клавиатуре замерли. Она не обернулась, но ответила почти сразу, все еще глядя в монитор: — Истинные?.. — голос ее был рассеянным. — Да бред это сивой кобылы. Он приподнял бровь. — Это же старая байка. Знаешь, такая, которую детям рассказывают, чтобы те, будучи подростками, не перетрахались с кем попало, а ждали своего единственного… идеального. На всю жизнь. Романтика, псевдобиология и маркетинг вперемешку. Ханджи наклонилась ближе к экрану, ткнула в график. — По факту — не работает. Противоречит даже базовому инстинкту размножения. Люди в подавляющем большинстве серийно моногамы. Но не «однолюбы навсегда», с очень редкими исключениями, но там много разных факторов, влияющих на это. Если представить, что у каждого есть один-единственный партнер, которого ты обязан встретить в толпе миллиардов, ты же понимаешь, какова вероятность? Практически нулевая. И что тогда? Если твой «истинный» уже умер или живет в другой стране? Все, крест на личной жизни? Она фыркнула. — Поэтому максимум, что в этом есть настоящего — это возможность встретить того, кто тебе очень подходит. По запаху, по характеру, по химии. А так, таких подходящих может быть куча. И да, ты можешь встретить кого-то и подумать: «Вот он, мой истинный», — но это, скорее всего, просто совпадение. Или влюбленность, подкрепленная удачной комбинацией запахов. Она обернулась через плечо, прищурилась: — А чего вдруг спрашиваешь? Леви долго молчал, глядя в потолок, не отводя взгляда от бесцветного света ламп. Потом медленно сжал губы, провел по ним языком, нервно, почти раздраженно. Он устал. От капельниц. От побочек. От самого себя — и от того, как его тело реагирует на одного единственного человека в этом чертовом центре. — Я… чувствую один запах, — наконец сказал он хрипло, словно выплевывая. Ханджи сразу развернулась к нему всем телом, глаза расширились, на лице вспыхнуло ожидание. — Омега? — спросила она с осторожностью. — Альфа, — коротко ответил Леви, глядя в стену. Ханджи буквально подскочила. — Кто-то из наших? Из тестов? Леви мотнул головой: — В том-то и дело, что нет. На тестах — ничего. Но я чувствую какого-то альфу… здесь, в центре. — Так ты знаешь, кто это?! — голос Ханджи задрожал от волнения. Леви опустил взгляд и, чуть запоздало, покачал головой. — Нет, — солгал он, и сердце пропустило удар. — Тогда… опиши запах! — Ханджи подалась ближе, как будто боялась упустить его слова. Он замялся. Слишком уж узнаваемо. Он чувствовал его слишком ясно: хвоя, цитрус, тяжесть контроля и напряжения — как можно замаскировать запах, в который уже успел вцепиться всем нутром? — Горький… — медленно начал он, подбирая слова, — как кожура лимона. Хвойный, но не свежий — скорее, как в сухом воздухе зимой. Спокойный, ровный. Он сам едва узнал этот запах в своих словах, но Ханджи и не подозревала. — Удивительно, — прошептала она. — Но почему? Странно, что это не один из тех, кто в активных тестах. Я выясню. Это… может быть что-то новое. Что-то нестабильное в формуле? Или наоборот — максимально точное попадание? Она почти подпрыгивала от возбуждения, но вдруг остановилась и нахмурилась, будто что-то щелкнуло у нее в голове: — Подожди. Ты… поэтому спросил про истинных? — Голос стал осторожнее. — Думаешь, что какой-то альфа в лаборатории может оказаться… твоей парой? Леви прикрыл глаза на секунду, в попытке не выдать раздражения, смешанного с чем-то еще, чем-то, что ему совсем не хотелось называть. — Не знаю, — тихо выдохнул он. — Просто… не понимаю, почему чувствую только его. Одного. И все. Ханджи смотрела на него очень внимательно. — Сколько уже ты его ощущаешь? Леви напрягся. Сказать? Или врать? Но смысла в этом не было. Все равно выяснят. Он поморщился, не открывая глаз. — Неделю, возможно больше, — сказал он глухо. — И ты столько молчал?! Это же… — Ханджи буквально взвилась на месте, глаза расширились, а в голосе просквозило неприкрытое изумление, почти возмущение. — Ты что, издеваешься? Леви сжал челюсть, отвел взгляд. Ему не хотелось продолжать этот разговор, и уж точно не в таком ключе. — Ты серьезно молчал об этом целую неделю?! — Ханджи шагнула ближе, понизив голос, но от этого он стал только напряженнее. — Мы с тобой каждый день общаемся. Я тебе каждый чертов день задаю вопросы, у нас протоколы, наблюдения, тесты, ты под препаратом, у тебя куча побочек, я за тебя волнуюсь, между прочим, и ты... ты просто молчишь? — Я не был уверен, — отрезал Леви, сухо, без эмоций. — И не обязан делиться каждым чихом. — Чихом? — Ханджи сдавленно рассмеялась, шагнув от него, потом снова вернулась. — Леви, ты понимаешь, что мы — чертовы ученые, а не гадалки! Это важно! То, что ты почувствовал кого-то одного вне экспериментов — это аномалия. Это редкость. Это ключ к механизму! Если ты действительно чувствуешь кого-то постоянно, стабильно, это может все перевернуть! Ты должен был сразу мне сказать! Леви говорил сдержанно, но голос подрагивал от душащего раздражения: — А я не хотел, чтобы ты надела на меня миллион датчиков, начала все записывать, загнала в кабинет со стеклом и начала по кругу гонять. Я хотел понять, что это за хрень, Ханджи. В тишине. Без давления. Без протоколов. Без тебя, дышащей в затылок и сияющей, как будто я только что родил. Она замерла, нахмурившись, разом сбавив обороты. Несколько секунд просто смотрела на него. — Ладно, — сказала наконец. — Все равно спасибо, что сказал. Пусть и с опозданием. Будем разбираться.