Под сенью стрельчатых сводов

      

Он был заперт.

      Все они были, в каком-то смысле. Но именно ему, Рейнольду, выпала честь вести свою группу к победе и так бесславно потерпеть поражение. Трудно было представить, что конец наступает столь внезапно и абсолютно, как ему казалось, нечестно. Ему виделось, как они ступают в это поражённое гнилью, пропахшее кровью и плотью место, куда не ступала нога доброго мужа уже… слишком давно.       Россказни о старых залах возбуждали беспокойный рассудок, и каждый находил своё утешение в этом бесконечном цикле кошмара и страданий. Кто-то помышлял набить себе карманы, отделаться малой кровью, а после вернуться в Гамлет и пировать, оставив грязную работу другим. Оставив грязную работу ему. Но Рейнольду не привыкать.       Жизнь научила его, что, порой, самые тяжкие, бесчестные испытания выпадают тем, кто силён духом, и кто, как ему верилось, при рождении сподобился родиться под божественным светом. Такие люди и крест свой несли дольше, но и крест этот был тяжелее в сто крат. Сначала ему нужно было кормить семью, а после его с головой увлекла кровавая бойня, принёсшая с собой не только солидную плату, но и твёрдое понимание, что он — избранный, способный очистить от скверны земли. От его меча головы летели с плеч, и дурман накрывал его с головой. Часто ли он помышлял о тех, чьи жизни так безжалостно отнял? Скорее всего, но утешал себя тем, что те были не больше чем гнусные еретики, падаль, не достойная жить под божьим солнцем.       Но здесь ему уже не казалось, что поступки его были столь праведны. Гамлет изначально предстал перед ним дырой, полной пьяни и некоторых, с трудом оставшихся в уме, жителей. Порой он находил себе место за пинтой пива, иногда в компании обольстительной женщины, за что после корил себя нещадно. И корил бы дальше, если бы не встретил ужасы этого места. Как можно сокрушаться над плотским грехом, когда ещё пару часов назад ты мог умереть от удара кувалдой или, быть может, от ядовитых испарений желчи разжиревших свиней?       Потому было решено, что Рейнольд не будет отказываться ни от церкви и Света, ни от хорошей выпивки с друзьями. Его фанатичная натура пробивалась в моменты более этого требующие, когда, скажем, сектант решал осквернить своим присутствием залу, где они отдыхали после изнурительного похода. Однако, чем дальше, тем больше их было, и чувство яростной веры сменилось на знакомое ему ощущение… Подобно работе, медитативно, он рубил и кромсал, точил меч, и придавался молитвам за спасение себя и команды, но никогда не за души тех противных ублюдков, что пали от его руки. Те сами избрали такой путь, и он, как правая рука Господа, верен их осудить. Чем яснее бдился конец их пути, тем больше фанатичных грёз посещало не только его, но и окружающих. Дайте ему силы, и он вернётся в эту обитель не один раз, и не два, чтобы вырезать эту опухоль с лица земли. Ему казалось, что Свет расчистил ему дорогу в рай, где он, после подвига, насладился бы покоем и приятным теплом, и подкреплялось всё это весьма умелыми сказаниями проповедника и гадалки. «Позолотишь ручку, и я погадаю тебе. — бархатистый голос смуглянки лил в уши мёд, и Рейнольд щедро вручил ей пару золотых, после чего та принялась усердно выискивать на его огрубевшей от работы ладони линии судьбы, то и дело хмыкая, но сохраняя свой задумчивый взор. Лучезарная её улыбка рассеяла все сомнения в ту же минуту. — Видать, пойдешь ты далеко. Твой путь был долог и тернист, но последний рывок приведёт тебя к величайшей радости! Не пересчитать мне удовольствий, что посыпятся на тебя, осталось лишь сделать шаг к ним на встречу!»

Обманула.

      Поход их задался и правда неплохо: они сумели убить пару культистов, несколько фанатиков, и конец намечался славный, если бы вдруг не появился тьманник. Решено было бежать, и Рейнольд лично вытащил Парацельс, практически на своём плече. Было ясно лишь одно: ни весталка, ни чумная доктор, ни псарь не были готовы к такому повороту, и продолжать не могли. Бедная собака обмочилась, едва увидела тёмную тварь, и вряд-ли её хозяин выстоял бы эту схватку без верного пса. А потому было принято решение двигаться к выходу, как можно быстрее. Дорога назад оказалась проще, но, ближе к заветной двери, их ноги начали вязнуть в алой бархатной плоти, а воздух преисполнился отвратительных миазмов. Потому Рейнольд решил остаться, чтобы проследить, что никто не пойдет за ними.       За ними и правда никто не шёл. Тьманник, почуяв их отступление врагов, не погнался за ними. Однако, вернувшись к выходу, мужчина обнаружил, что массивная дверь заперта, и никакое усилие не помогло её открыть. Чем больше крестоносец ударялся о неё, бил рукоятью меча, тем больше та зарастала алой плотью, пока не исчезла на его глазах, отделяя его от свежего воздуха по ту сторону. Пусть ничего и не было слышно, в кишках появилось волнение. Выбраться отсюда командой было тем ещё приключением, а одному и вовсе невозможно.       Потому, должно быть, Рейнольд стал возносить Свету свои самые отчаянные молитвы, прося избавить его от злого помысла обителей этого места, направить его путь.       Чем больше изрекал он слова, тем отчаяннее они становились, ведь ответа на них он не получал. Ни просветления, ни теплоты внутри себя, что помогла бы распалить его жажду жизни… На месте привычных ему эмоций он ощущал их яркое отсутствие, словно божественная длань опасалась этого места. Погибнуть здесь означало навлечь на себя не столько грех, сколько такое же проклятие. По заверениям в городе он был осведомлен, что поместье было линейным, и никуда не сворачивало, а значит, выходов было тут всего два. Первый, который был закрыт для него, и второй, расположенный дальше и глубже, где беснуются сожжённые своим богохульством твари, и ступать туда одному ему не хотелось. Несколько часов томительного ожидания ничего не дали, а сама мысль отходить от двери казалась чем-то противоестественным. Будто бы та должна была отзвониться, овеять его ветерком внешнего мира. Тогда бы он бежал из этой ловушки, и первое время, скорее всего, не выходил бы из маленькой молитвенной комнаты, счищая с себя запах отвратительной субстанции.       Сейчас же ему оставалось лишь сидеть у факела, чьи всполохи пламени порой заставляли стены неестественно искривляться, и наполнять воздух страшным злосмрадием.