Под сенью стрельчатых сводов

Быть может, он задремал?

      Медитативно очищая свой меч от крови, затачивая его для неминуемого сражения, Рейнольд поймал себя на мысли, что абсолютно не знает, сколько времени прошло. Огонь не потухал, хотя, как помнилось ему, факел начинал давать слабину уже после нескольких минут бесцельного брождения. Тут же, пока он сидел на месте, факел не тлел, а ярко пылал, словно вверяя ему надежду на неплохой исход событий. Меч со стуком был помещён в ножны, и было принято решение обеспечить себе пропитание на, кажется, ближайшие несколько дней. Быть может, вечного огня его светила хватит, чтобы суметь приготовить немного еды? Оставаться в кромешной тьме ему не хотелось, ибо уже чувствовалось странное подкожное ощущение, будто бы нечто заползало пол его латы и робу.       Теперь же, двигаясь в соседнюю комнату, Рейнольда не покидала тревога. Она железным хамутом висела на его шее, сдавливала, и мысли постепенно начинали вращаться у попытки найти в этой дыре хоть какой-то адекватный источник пищи. Уже совсем скоро он вышел к лежащим трупам, которые, пусть и не начали подванивать, но выглядели, словно ошпаренная кипятком кожа. Ему думалось, что они уже должны были выглядеть как нечто, что было мертво, но на взгляд они до сих пор были... Практически свежими. Мешанина из костей и плоти, окраплённая кровью, никак не походила на что-то, что было убито. Наоборот, создавалось впечатление, что масса приподнимается, будто бы была способна на дыхание... Или же это были всполохи пламени?       Как легко было довериться свету и поверить, что он обеспечивает безопасность. Быть может, это было лишь их глупой верой? И не только в свет факела, а в саму мириаду расстилавшихся перед ними божеств. Когда-то давно они потеряли единый лик, слились под общим гласом и стали называться не иначе как "Свет". Ослепительно яркий, вселяюзий надежду, но, для неподготовленного глаза, болезненный и обжигающий. Должно быть, Свет давно выжег очи смотрящим, потому в темноте он казался не чем-то свирепым. И здесь же вскрылась его обманчивая натура. Одно движение, и картинка меняется, снабжаясь дурными знамениями и видами, сводящими с ума. Как же удавалось ему, столь ярому последователю, держаться столь долго? И, что важнее, почему именно сейчас он начал сомневаться?

Не потому ли, что не был он удостоен ответа?

      Оставлен гнить здесь, в проклятом особняке, давно превратившимся в руины. В груди теплела надежда, что в городе собирается новый отряд, чтобы вернуть его... Но искали ли тех, кто был потерян в иных местах? Сколько раз они размышляли о том, чтобы вернуться в Бухту или, быть может, в Чащу, где пропали их братья по оружию?       Тропы везде словно менялись, единожды войдя в подземелье, нельзя было найти его повторно, и, даже если коридоры казались шибко знакомыми, попытки всегда оканчивались сокрушительным провалом. Так почему же сейчас ему верится, что всё будет иначе? Не потому ли, что теперь застрял здесь он, а не кто-то уж больно неосторожный? Мужчина и не заметил, как сжались на древке факела его пальцы, как челюсти заскрежетали, будто бы он терпел адскую боль. Но правда в том, что он был напуган, пусть ничего ещё и не случилось. Никто не выпрыгнул на него из-за угла, никто не проставил дуло пистолета к его лбу. Лишь только странная куча плоти на полу невольно напоминала ему то, чему он поклонялся столь долго.

***

      Хуже стало тогда, когда еды вокруг не оказалось. Действительно, обойдя наполненные смрадом помещения, осмотрев каждый угол, куда только он мог дотянуться, Рейнольд обнаружил, что нигде нет ниче съестного, чем можно было бы перекусить. В горле пересохло, и дыхание его сорвалось на прерывистые вдохи, когда осознание накрыло его в полной мере. На протяжении всего этого места не было ни еды, ни воды, ни чего-то иного, напоминающего знакомую тракторную стряпню или сухие пайки для походов. Слюнки текли от одной лишь мысли о вяленом мясе, ржаном хлебе, который всегда воспринимался как должное. Несмотря на весьма скудный урожай местных крестьян, они с лихвой снабжали местную лавку различной едой, чтобы поход смог продержаться дольше. И теперь ему хотелось вонзить зубы в мягкость, умять даже черствую корочку, лишь бы получить ощущение блаженной сытости. Конечно, голод пока не рвал его живот, но это неизменно наступит, и тогда останетая надеяться, что он сумеет обнаружить какой-нибудь тайник или его кто-нибудь подберёт. Умереть от голода ещё хуже, чем умереть у врага в руках. Его могли бы счтить героем, но в душе он знал, что таковым не является.       Факел отбрасывал дрожащие тени, и теперь ещё сложнее стало отличать всполохи пламени от дрожаний своей собственной руки. Отчаяние пронизало тело, накатывая порой приступом паники. Разум таял в пучине кружащегося хаоса.