Под сенью стрельчатых сводов

      Дрожь пробежала по телу Рейнольда, когда красные щупальца обвились вокруг его здоровой и сломанной ноги. Сдавив их, тварь рванула его на себя, и мужчина издал сдавленный вскрик боли и отчаяния. Он пытался ухватиться за неровный пол, но даже меч не успел подцепить, настолько быстро его лишили точки опоры. Секунду его влачили спиной по полу, уложенному разбитым камнем, прежде чем неумело вздернуть.       Торсом он ещё лежал на земле, а тварь уже вовсю разбиралась с его одеждой. Тяжёлые ботинки слетели первыми, чтобы дать массе обхватиться вокруг больной ноги. Будто чувствуя мелкие деформации, оно надавило в несколько мест, и мужчина всхлипнул, когда его кости встали на место.       Должно быть, тварь желала сохранить его целым, по крайней мере, на некоторое время. Доподлинно мало кто знал, что происходит в застенках этих коридоров, но по прошедшим экспедициям можно было предположить, что его ждёт весьма болезненный конец. В попыхах крестоносец ухватился за гобелен, старый и сохлый, который готов был порваться под одной лишь его хваткой, не говоря уже о борьбе с тягой неведомого существа. Мужчина попытался упереться коленями в тварь, но та, словно губка, впитала их в себя, и, пусть он их ещё чувствовал, оказался зажат в тиски.       Кости не трещали, не ломались, но ему казалось, что через секунду его начнут заживо переваривать. Ведь если выглядит ужасно, значит, и обычай питания такой же. Теперь явственно чувствовался не только запах крови и пота, но и лёгкий ветерок, несущий что-то вроде благовоний, которые походили на те, что используют в его родном монастыре, разве что тут они более щедрые, будто в курильницы их высыпали сразу горстью, а не жалкие пары листиков. Нет, здесь нет нужды создавать ту эфемерную атмосферу. Оно здесь, и оно реально, реальнее, чем его собственный Бог, а потому его вера бессильна.       Опасения его подтвердились, когда существо, играючи, словно не держало в руках человека, выпустило более мелкие щупальца, и те стали приподнимать его одежду. Возможно, она не переваривается, но всё в поведении твари отражало нарастающий интерес. Ощущение хоть какого-то сопротивления разбавляло знакомое чувство вездесущего подчинения, и хотелось смаковать этот краткий момент. Перед смертью Рейнольд не мог надышаться. Будто бы уже сейчас ему под кожу втыкали иглы, зубы вонзались в него. — И да поможет мне Господь… — шепнул он, закрывая глаза, как вдруг ощутил странное движение в массе. Сначала давление было, как и прежде, на его ногах, но после поднялось по бёдрам вверх, и Рейнольд ощутил его теперь на своём паху.       Не сильное, но поступательное, как если бы кот трогал лапой неизвестную ему часть тела. Он заёрзал, отпустив спасительную ткань, и стукнул что было мо́чи по алой твари перед собой. — Прекрати! Господь покарает тебя! Как смеешь ты совершать такое против слуги Его?!       Но рука утонула в теле существа, а после и вторая, когда попытка выбраться провалилась. Рейнольд брыкался, иногда его хриплый голос срывался на протестующие вскрики. Хотелось верить, что это очередной кошмар, паскудный и гадкий, но ощущения были до исступления реальны.       Руки его вздёрнули наверх, обвиваясь меж пальцев подобием своих, неказистых пародий на конечности, будто бы то были пальцы возлюбленного, соскучившегося по физической ласке.

Кара Божья?

      А быть может, не кара? Пока слёзы текли по его лицу, в голове всплывали самые разные воспоминания. Он знал, ещё на примере Весталки, что Вера ограничивает каждого своего последователя в сладострастии. Порой даже восхищение телом было под строжайшим запретом, но Рейнольд ничего не мог поделать с собой. Как можно было не предаваться мечтаниям о том, как хорошо выглядишь ты или твой сокомандник, когда от физической подготовки зависит, проживёшь ты ещё один день или нет?       Сейчас же он ощущал, как плоть гладит мышцы спины и кора, не разрывая их, а заставляя невольно сфокусироваться на том, какое удовольствие он получает от банального признания его физической силы, пусть даже от своего противника. Покрывавшие его тело шрамы скрылись под пеленой пульсирующей массы, и теперь стали достоянием твари, пробуждая воспоминания о получении каждого из них. Один был получен в Заповеднике, когда ему воткнули в бок крюк, другой — след от гарпуна, который прошёл по его бедру, располосовав его.       Сейчас они не служили предметом почёта, а были чем-то иным, будто бы с него пытались снять уже давно забытую боль, сами воспоминания о том ужасном процессе заживления. Поглаживания и давление вернулись к бёдрам, и в тепле он не почувствовал, как его ноги развели чуть шире, раскрывая его внутреннему взору.       Шепот молитв, ранее бывший столь ярым, стал прерываться на полустоны, а иногда застывал на губах, как если бы крестоносец забывал заученные слова. Чем это отличалось от ласк Господних, которые ему обещали? Не то ли был рай на земле, о котором ему твердили? Ему было слишком приятно и слишком стыдно за то, насколько сильно он расслабился в компании неведомой твари. Если бы тут была его компания, он с удовольствием бы перерезал в этой плоти артерии, — если они вообще были — но в одиночестве он не чувствовал ничего, кроме теплого и мягкого наслаждения. Обуревавшее его много лет желание расцветало бутоном в его груди, а после и ниже, где царила запретная ласка.       Не просто желание тела, но даже души, истерзанной и желающей обрести хоть толику покоя в этом кошмаре. Самозабвенно отдаваясь бою, молитвам и выпивке, Рейнольд лишь глубже прятал свои желания, которые вскрылись бы пред лицом Господа и, как оказалось, всплыли сейчас. Быть может, Свет был лишь заблуждением, навязанным с детства устоем? Покуда никто не видел Творца, его должно было изображать в качестве всевидящего существа, похожего на человека. Но умелые ласки и столь изменчивая структура навевали мысль о том, что устоявшийся в постулатах церкви образ есть ничто иное, как заблуждение, отлично подходящее для узколобов, не способных впитать истину, не желавших изменить своё топорное представление о существовании самих себя в этом мире. Рейнольд чувствовал, как плоть в паре мест имитирует касания человеческих кистей, где-то лишь пальцев, а порой чего-то исключительно своего, никак не поддающегося описанию. Рейнольд и не заметил, как молитвы его затихли вовсе, и он лишь вперял взгляд в потолок, где теснились балки, обрамлённые паутинной бахромой, свисали клочья пыли и виднелись старые витражи в окнах. Каждый изображал что-то своё, но теперь же, ввиду новых его умозрений, сцены пылали для него совсем иным смыслом. Если он видел причастие на одном из них, то можно было бы считать, что он отведал воистину тело Господне, протянутое им на серебряном блюде.       Вдруг он дрогнул и напрягся впервые за всё время столь настойчивых ласк. Его член обвили, и ощущение вакуума практически сводило с ума его неподготовленную плоть, которая давно не знала ласк более сложных, чем мог предоставить обычный уставший мужчина после похода. Бёдра его чуть выгнулись, в бесполезной попытке толкнуться или войти глубже, но дело было в том, что поглотили всю его длину, и из жарких объятий нельзя было выйти ни при каких обстоятельствах. Рейнольд не успел опомниться, когда давление перетекло в мягкий массаж его самой интимной части. По заветам церкви помысел один лишь сумел бы отправить его в ад, но если ласкал его Бог, то сей грех, быть может, будет ему простителен.       Слизь твари смешивалась с его предэякулятом, словно естественная смазка, она приходилась по его бёдрам и анусу, вызывая непроизвольные сокращения. Теперь же, когда пугающее открытие о сущности бытия накрыло его, Рейнольд не мог не пожалеть, что никто из его друзей не видит этой картины. Выбраться отсюда он, безусловно, не в силах, но если бы мог, то с удовольствием предоставил бы им возможность лицезреть, как плавится его кожа под ласками, как мягко с ним обращаются, несмотря на внушительный размер существа перед ним. Если зачатие Бога было уместно, то нет ничего лучше плотского причастия, где пробуют не плоть Господню, а сладость его верных слуг.       Рейнольд чувствовал, как нарастает желание твари перед ним, как её ласковые движения сменяются всё более сложными, рваными, словно его желали пронзить одним ловким и точным движением. — Быть может, не глупы те, кто желает поклоняться тебе? Если я заблуждался, то возвращение меня на путь веры, безусловно, самое приятное…       Ноги его совсем онемели, и казалось, что чувствовать он их перестал не от пережимания сосудов, а из-за мягкого слияния с плотью. Клетка за клеткой его личное тело постепенно переставало существовать, начиная становиться частью чего-то большего, до той поры ему незнакомого.       С губ Рейнольда сорвался грубый стон, когда толстое щупальце рывком проникло в его узкую дырочку. Тело его сотрясало, пока мышцы адаптировались к распирающей его силе. Не успел он привыкнуть, как плоть, обвивающая его, начала из него выходить. Пока сохранялась разница, Рейнольд не переставал дёргаться, хотя нижняя часть его тела постепенно теряла чувствительность. Иной раз он вздрагивал от неосторожных движений существа, которое втыкало в его чувствительные части когти и зубы. Быть может, там, в тепле, его плоть рвали, кости перемалывали, но он не ощущал ни боли, ни раздражения. Когда толчки в нём стали совсем быстрыми, яркими и бодрыми, мужчина издал громкий, полный подчинения вой, лишь бы не лежать в абсолютной тишине, нарушаемой только скользкими звуками. В один момент хотелось кончить, излиться после многочисленных ударов о простату, глубоких проникновений, но тело оказалось неспособно это сделать, будучи лишённым теперь гениталий из-за слияния.       Руки, некогда сжимавшиеся в кулаки, дрожащие от силы, теперь растворились в аморфной красной массе, которая подбиралась всё ближе к его голове, охватывая торс. Упорно тварь не позволяла ему забыть о надрывных движениях, разливающих по телу свинцовое удовольствие.       Шлем слетел с Рейнольда, отброшенный в дальний угол, и тварь накрыла его с головой, облепляя его лицо в неумелой пародии на поцелуй.       Дыхание его зашлось, словно у астматика, он ловил ртом воздух, пока его лёгкие горели и забывали, как дышать. Ощущения в теле стихали, и вместе с последним проблеском сознания Рейнольд почувствовал невероятное чувство единения, причастия.

Он нашёл рай в теле своего Бога.