Под сенью стрельчатых сводов

Как ведёт себя животное, запертое в клетке?

      Жмётся к углам, шипит, поднимая шерсть дыбом, чтобы казаться опаснее и больше. Но Рейнольд не может изобразить из себя сто́ящего противника. Его глаза, скрытые за тенью забрала, исполненны тревоги и казалось, что в уголках у них блестят слёзы. Боль в ноге отдавалась жаркой пульсацией, сливалась с грохочущим сердцебиением.       Трудно было признать, но этого краткого пересечения было достаточно, чтобы до исступления напугать закалённого в сражении героя. Одно дело рубить головы людям, или кому-то, кто на человека очень похож. Даже колошматить свиней, скелетов или оживших крабов ему было проще, чем глядеть сейчас на скопище алой, пульсирующей плоти. И хуже было то, что она совершенно не двигалась. За исключением редких подёргиваний не было никакого проявления поползновений в его сторону. Его будто бы спутали с трупом и, как бездумный санитар, плоть решила поглотить его, как сделала с тем, что оставалось после их сражений.       В глубине души Рейнольду казалось, что силуэт этого кошмара знаком ему слишком хорошо, и мысленно он сравнивал его с ликом кровопролитных крестовый походов. Неужели каждая пролитая капля питала тварь, что хранилась в тени? Узреть подобное было похоже на встречу с чем-то тёмным, потусторонним, но, при всей своей гротескности, существовавшим в нём самом.       Быть может, Безумец, владевший этим поместьем, был прав, раз решил покончить с собой? Слухи по городу ползли разные, но скоропостижное разрушение поместья было, должно быть, делом рук этой мерзопакостной гадости. Её слегка влажные звуки ещё мерещились ему совсем близко, над ухом, как если бы ему пели извращённую колыбельную, чтобы отправить его в последний путь.       Иной раз, когда компания, возвратившись из злосмрадных пещер, садилась подле очага в таверне, под пинту пива они обсуждали безумцев, которые добровольно отдались этой мерзости. В монастыре твердили, что безумцы, коих поглотила Тьма, не найдут себе во век покоя… Но ведь не просто же так некоторые из тех идиотов предавались молебнам и гнусным утехам подле этих созданий.       Их присутствие красной нитью сквозило везде, словно они пропитались собой землю под ногами, будто бы город дышал через них, и не нужен был этому месту ни Свет, ни отчаянные мольбы одиноко рыцаря, или даже их легиона. Каждый сподобился найти здесь то, что он искал, но лик веры, столь безобразной и бесформенной, не давал покоя.       По виску пробежал хладный пот, когда у основания твари появились выпуклости, а после сформировались черные глаза-пуговки. Их было около семи штук, и они вперили в Рейнольда свой целеустремлённый взор. Если он мог так нагло наблюдать за действиями своего противника, то почему бы и последнему не делать тоже самое? Как удивительно легко можно было стать абсолютно двуличным, разделив мир на себя и своих, и на тех, кто неправильно проживает данную им жизнь. Теперь же даже нельзя было сказать, что она была дана им славной рукой Господа Бога, ведь если он даровал жизнь всякому, то, значит, и этой твари тоже.       Мог ли Бог сделать нечто подобное? В каком бреду надо пребывать, чтобы породить такое создание? А если на миг допустить, что Бог не против хождения схожий существ по своей благодатной земле, то, выходит, он не лучше дьявола, против которого они вели тщетную битву. Получается, бился он против своего же Бога? Защитника, что согревал его в самые тёмные времена? Или, может быть, его вездесущий надсмотрщик стал таковым, впитав в себя невинную кровь и грехи? Только чьи?       Рассудок его пошатнулся бы больше, если бы такие умозрения продолжили посещать его голову, но сейчас мужчина чувствовал, как каждую клеточку его поглощает отчаяние, и совсем нелогичное желание, противоречащее всему, что он до этого знал. Быть может, ему было проще сдаться? Проникнуться неестественной красотой комка живой плоти, сподобиться увидеть в нём нечто прекрасное, как делали это безумные фанатики.

Отдаться судьбе.

      Едва подобная мысль промелькнула, как тварь двинулась на него. Медленно, осторожно прощупывая землю. Меч был слишком тяжёл, воли на его поднятие совсем не осталось, и Рейнольд издал гулкий всхлип, который мог издать лишь тот, кто потерял всякую надежду. — Поди́ прочь, мерзкое отродье! Сын Дьявола!       И тварь действительно на секунду встала, как вкопанная. Глаза её щурились, словно желая услышать из уст своего пленника больше ядовитых слов, проверяя, насколько прочны остатки его сознания. Если ему суждено кануть в бесконечную тьму, Рейнольд уверил себя, что уйдёт с битвой, продолжая хулить бесовское отродье пред собой. — Быть может, создатель твой и науськал тебя ловко управлять с теми, кто ветренен по натуре своей, но не переубедишь ты того, кто на пути своём познал сладость райского мёда и тепла длани Господней. Пусть мне суждено умереть, но после кончины душа моя вознесётся, и твоя жалкая форма не сумеет сподобиться её удержать! А пока бьётся сердце в груди, я не позволю своему духу принять как господина такую мерзость, как ты.       Быть может, оно не понимало человеческих слов, но вызов почувствовало точно, ведь глаза его сощурились. Тварь заметно напряглась, словно собирая свои силы, и Рейнольд вдруг вздрогнул от резко вытянувшись в его сторону щупалец.