Дедов гримуар

      Присутствие Александра ощутилось еще до того, как дверная ручка с тихим щелчком опустилась и дверь приоткрылась, лишь немного совсем, пуская его внутрь почти как тень. Однако, тень сия не была рассеянной — напротив, он, Александр, был привычно собран. Будто не было в мире того, что могло выбить его из уже разъезженной колеи.       Да, пожалуй, он был спокоен, входя в квартиру, еще не зная, что чуть более суток до того здесь было найдено тело парня, по собственной доброй воле ушедшего из жизни. Однако, в одночасье, он и будто прислушивался — к пространству, к самому себе и своим ощущениям да к зову мервых душ. Словно еще до непосредственного начала начал искать то, о чем ему не сказали и даже мельком не намекнули.       Однако, спешить излишне он не стал — взглядом почти что пробуравил насквозь стоявших перед ним людей с крайне угрюмыми выражениями лиц. У кого-то был проблеск стеснения, у кого-то — скептицизма, у кого-то просто холодная отрешенность на грани с полной отстраненностью, будто были они не здесь и не сейчас.       Женщина лет пятидесяти стояла, сцепив пухлые руки в замок на уровне живота. От нее чувствовался пряный запах парфюма, от обилия которого слезились глаза. Левее нее — мнется мальчик, едва достигший рубежа одиннадцати лет, и точно не совсем понимает, что происходит. Дальше — девушка, вполне миловидная, ссутулившись буравит взором паркет под собой.       — Александр, — слово было тихое, но четкое. Единственное. Одно лишь оно разорвало глухую тишину, заставшую его в прихожей. Он словно представился в пустой комнате, ответ от живых людей пришел не сразу — будто эхо.       — Татьяна Михайловна, — первая женщина колебалась, словно уже начинала с запозданием сомневаться, стоило ли отправлять то письмо в проект. Она кивнула, но руки для приветствия не подала. Да и кивок, честно признаться, был неопределенным — не то экстрасенсу, не то самой себе.       Мальчик левее Татьяны ссутулился, словно горбатый, стоило лишь медиуму коснуться его взглядом. Но в нем все же откуда и взялись силы, чтобы подать руку пришедшему экстрасенсу. Александр в ответ протянул руку ребенку. Жесткий металл перстней медиума холодил мальчику пальцы, почти жег холодом. Но руку он не отдернул и из рукопожатия увел плавно, даже будто чрезмерно. Промямлил имя — Миша — и отшатнулся назад, к стене.       Юная особа, стоявшая крайней, протянула руку и почти вцепилась ему в ладонь дрожащими пальцами. Почти отчаянно, почти судорожно. Или — не почти. Имени не назвала. И руку Шепса выпустила, словно одернув от горячей поверхности, резко прижимая к себе. Объяснять медиуму ничего не стали, в старых добрых традициях. Он должен был дойти до всего сам. И отчего-то в душах присутствующих была некая уверенность, что у Александра с сией задачей проблем не возникнет. Может, это надежда, жившая где-то слишком глубоко. Может, просто желание найти веру. Может, подспудная вера человеку, что читал прошлое, настоящее и будущное, как раскрытую книгу на родном языке.       — Могу ли я ходить по комнатам и трогать вещи в квартире? — Вопрос скорее риторический, не требующий вообще ответа какого бы то ни было. Исключительно формальный. Требующийся лишь чтоб с чистым сердцем делать свое дело. Но ему ответили, разрешили. Столь же для откровенной формальности, сколь был и сам заданный экстрасенсом вопрос. Теперь у Александра руки были развязаны, свободны.       Его шаги были почти неслышными, но он был вполне реален. Крутился на каблуках, разглядывал фотокарточки и ключи, нервным жестом брошенные на тумбу в прихожей, заглядывал людям в лица, в глаза — но смотрел как бы не в черты и не на цвет радужки. Нет, смотрел в суть чего-то, что было куда глубже было сокрыто.       Он ходил по квартире так, будто был хозяином, жил здесь, по меньшей мере, год, если не десять. Все было знакомо — расположение спальни, где в кухне найти именно ту посуду, из которой ел и пил тот, кому принадлежала квартира. Наперед знал, где найдет оставленные не на своем месте рубашки и где на потолке есть пятно неизвестного происхождения.       Ходил. Из комнаты в комнату. Звук его шагов терялся в пушистом ковре гостинной и глухо отдавался по паркету. Он брал в руки декоративную пепельницу с комода. Рассматривал найденное за диванной подушкой кольцо, инкрустированное темными камнями. Из коробки за шкафом достал фолиант — на темной обложке ни пылинки, будто открывали его совсем недавно.       Однако образы не хотели идти. Будто покойный не хотел говорить с ним. …Или не мог.       Всего несколько тусклых вспышек Александру удалось уловить в пустующих ныне комнатах.       Вспышка. Луч. Может, солнце. Губа. Разбитая. Кожа. Почему-то темная. Будто рисунок какой-то.       Вспышка. Ярче предыдущей. Над головой — ветер будто. В голове — тяжесть. Что-то с шеей. Трудно дышать. Жжение где-то под ребрами. Все будо плывет.       Вспышка. Менее яркая из всех. Лицо. Отражение. Боль. Кровь. Вода. Холод где-то под щекой.       И будто вдогонку, но будто чтобы наверняка добить — черная обложка.. Не то книга, не то тетрадь. Свеча. Уста сами собой шепчут слова в нужной последовательности. Что-то, похожее на.. Чернокнижие. Но Александр не уверен. Свеча, комната пуста. Опытный медиум с годами практики за спиной почему-то не мог удержать и одного видения хотя бы на долю секунды дольше, не мог уцепиться за вспыхивающие всего на миг фрагменты прошлого. Не мог удержать их и собрать, как мозаику цветного стекла. Они вспыхивали и тут же тухли, будто кто-то зажигал спичку в темноте и тут же тушил ее, погружая все во тьму.       И вдруг — новая вспышка. Сильнее. Ярче. Живее.       Зеркало. В нем — лицо как будто. Молодое совсем, с глазами, правда, тусклыми. Шея, руки — все покрыто чем-то темным. Рисунки. Очевидно, татуировки, он почти уверен. Глаза темные. Руки худые цепляются за раковину, чуть не срывают ее с опоры. Боль в запястьях. Что-то теплое, густое течет. Запах цветов почему-то откуда-то снизу, будто у груди держат цветы.       Из видения он вышел, будто вырвался из ледяной толщи воды. И уже знал, что именно ему делать. В полутрансе иль состоянии, ему подобном, он метнулся в сторону ванной, в спешке чуть не сорвав дверь с петель, оставил распахнутой настежь, забыв о ней в тот же миг.       Ванная же комната была.. На удивление обычной. Не застал он ни луж крови, ни пожмаканных клочков бумаги записок. Ничего, что могло бы указать ему явно на факт того, что произошло тут. Однако, этого он и не искал — ему сполна хватало боли, неозвученных мыслей, что висели в воздухе да тяжким грузом ложились на плечи.       Но было и нечто, нетипичное для обычных расследований. Да, в пространстве буквально отпечаталась боль. Но ни страх, ни сожаление будто бы не тронули места. Будто все было предрешено давно, слишком хорошо обдумано. Это и сбивало медиума с толку больше иного — словно уход из жизни и правда был крайне добровольным и осознанным.       ..Или напротив, совсем неосознанным, подчиненным чужой воле, хотя сам ушедший принимал это за свое собственное искреннее желание. И это пугало.       Однако тут, в ванной, были и немые свидетели трагедии, что могли рассказать ему больше, чем живые там, за спиной. Зеркало над раковиной — не накрыто. Да и шут с ним, что не завесили.       Зеркала могут помнить. Это было все, что следовало знать.       Рука потянулась к зеркальной глади, желая тронуть то, что скрывало отражение. Однако, не успел он и коснуться ладонью холодной поверхности — зеркало упало. Просто, словно бы не выдержали крепления.       Осколки брызнули будто фонтаном, со звоном, что был, казалось, не реален. Крупные стекла лежали в раковине, мелкие — летели повсюду, порезали медиуму скулу и валялись на полу, что некуда ступить было.       Но ни продольный порез, прошедший по линии скулы, ни сам факт того, что зеркало разлетелось к чертовой матери, шокировали экстрасенса так уж сильно. Он лишь просто моргнул, а после высунулся из-за дверного косяка, в коридор.       — Дайте мне мои вещи, — коротко бросил, спешно.       Свеча все отчего-то не хотела гореть — Александр перевел половину спичечного коробка и обжег себе пальцы, пока пламя наконец не перекинулось на тненький фителек, словно нехотя совсем. А когда ж засветила, то все одно мерцала, словно противилась его намерению.       Было очевидно — мертвый не желал идти на контакт.       Вокруг валялись осколки. И словно из каждого смотрели на него чужие глаза неживые, принадлежащие тем, кто по сторону. Не то подсознательно, не то ведомый, он все же коснулся одного из кусков стекла, выбранного по неизвестной разуму логике. Холод стекла обжег ему пальцы сильнее, чем до того огонь свечи иль ледяные перстни на пальцах.       И вдруг — вспышка. Слишком резкая. Слишкая яркая, слишком слепящая. Словно удар по голове, чуть не выбивший из него дух весь разом. Гул в ушах, неразборчивый совсем, кровь бьет в висках, ака молот по наковальне. Мысли лихорадочные будто.. И крик. Нет, не в голос. В голове. Пронзительный такой, как будто правда по ушам бьет.       И снова этот запах. Цветы. Цветы.. Кажется, нарциссы. Верно, они. Ведь именно их неслышный аромат эфемерно заполнял пространство, что чуял его лишь медиум. Победа над смертью. Как смешно.       Да, странное видение явилось Александру.       Свеча коптела. Вода в чаше, что стояла левее — мутнела без видимой причины. Сколько бы Александр не звал покойника — он будто играл с медиумом в прятки. Лишь на долю мгновения пред экстрасенсом возникал образ мальчишки сидящего на холодном кафеле со сложенными в молитвенном жесте ладонями. На полу будто линии какие-то.. Рассыпано что-то. Глаз цепляется скорее невольно за застаревшее бурое пятно, настоящее, не фантомное, на кафеле. На краю раковины будто коптила свеча, которой не было. Слух улавливает эхо путанных фраз. Но все вновь исчезает.       Продолжать здесь было бессмысленно.       Александр вернулся в прихожую. Вдруг шагнул, встал аккурат против Татьяны Михайловны. Попросил у нее руку.       Но смотрел он отчего-то не а женщину, скорее за нее иль сквозь, будто в пространство. Одно-единственное касание — его было достаточно вполне. Считывалась энергетика при нем мгновенно, без преувеличений, и, столь же быстро ее анализируя, он мог сказать, что ее следов в квартире почти нет. Соответственно, много что отпало именно в тот миг. Александр выдохнул, тут же отпуская женскую ручку.       И к уху наклонился, произнес.       — Вы не здесь, Татьяна. Где-то рядом, но здесь вы не живете. И к произошедшему не имеете отношения.       Сказать, что все они потеряли дар речи — ничего не сказать. Татьяна Михайловна, сердобольная пухленькая хохотушка, на которой ныне не было лица, жила совсем рядом, в квартире напротив. Соседка. Дверь к двери, но не тут.       Александр просто не мог знать.       Однако, он знал.       А после обернулся к девушке, что не ожидала сего и чуть было не завопила не своим голосом с неожиданности. Она стояла, хлопая мокрыми ото слез ресницами. А он взором будто пытался под кожу, в душу влезть. Провел рукой как-то странно, будто левее ее плеча. Взором задержался и губы сжал.       — За тобой стоит он.. Высокий. Худой очень, до болезненности..как будто есть не мог. В футболке черной, выцветшей. На шее, ближе к плечу, татуировка какая-то..египетское что-то. Там же, только спереди.. Звезда или вроде того… Ниже, на уровне ключиц.. Цифра три. Шесть.. Нет, две шестерки. Руки.. Черные какие-то. Татуировки тоже, или что-то вроде. Он этими самыми руками словно трогает позади на тебе что-то. На твоей шее будто есть от него что-то, — чуть выше уха раздалось, — что-то замкнутое, застегнутое.       Будто замерла и комната, и люди, и пространство в ней. До боли точно медиум выписал образ погибшего мальчика. Вплоть до татуировок, что он множил на своей коже последний год жизни. Вплоть до болезненной худобы, что была обусловлена — знала только Инесса наверняка — тем, что почти не ел, а после совместного ужина при свечах почему-то запирался в туалете. И выцветшей домашней футболки.       Вплоть до числа меж ключицами — триста шестьдесят шесть — значение которого ведомо было одному Дмитрию.       Слишком ясно и слишком точно.       Девушка, будто в ответ ему коснулась тонкой линии цепочки на шее. Он протянул ей руку, приглашая молча. Она ответила, руку дала.       Воздух словно стал разреженным и дышать было трудно. У девушки перед глазами лицо медиума будто скакало отчего-то. По пальцам бежал холодок, но она не отдернула руку, как в первый раз. Позволила ему читать, даже сама не догадываясь, что увидел в ее лице, ее глазах и ее цепочке экстрасенс.       — Вы были довольно близки. Но не слишком долго, — голос Александра над ухом, будто выворачивает все внутри наизнанку. Дмитрий, ныне покойный, был ей парнем последние два месяца.       Несколько позднее Александр прокомментирует свое нахождение в квартире и сложность, возникшую при попытке выйти на контакт с потусторонним.       — Обычно мертвые откликаются на зов. Но я звал — и никто не откликнулся. Не потому что их не было. Нет, они там были, определенно. Но они будто.. Были призваны кем-то или чем-то, и не принадлежали сему месту в полной мере. И среди них был один — которого я видел, но не слышал. Уже тогда начали формироваться догадки, а зацепок стало немного больше. Как известно мне — и любому, кто работает с потусторонним достаточно давно — призраки самоубийц лишены голоса.       ..Тем же часом перешел медиум и к ребенку. Хотя и с некоторой неохотой. С детьми до семи лет от роду он предпочитал не работать вовсе, да и с одиннадцатилетним мальчиком тоже не горел желанием. До семи лет дети в абсолютной мере неприкосновенны, не обладая собственным энергетическим полем и живут в материнском. Но выход из семи годов не лишает их неприкасаемости полностью — она лишь начинает слабеть по мере того, как ребенок растет и отделяется от родителя.       Но, тем не менее, в комнате было всего трое, окроме самого Александра. И и соседка Татьяна Михайловна, ни бывшая мертвого парня, не назвавшая своего имени, не были причастны к чему-то, что произошло тут чуть больше суток тому.       Оставалось только смотреть мальчика. Может стать, именно это дитя даст ему понять, за что уцепиться и даст понимание, в том ли направлении он ищет, о том ли думает.       Александр тихо, но уверенно, ложит руку на плечо мальчишки, наклоняясь ближе, чтоб быть с ним на одном уровне, лицо видеть. И вдруг.. Замирает. Словно бы экстрасенса в тот миг пробил электрический заряд.              — Мальчика — уведите, — стараясь сохранять спокойствие, медиум выпрямился. Шагнул назад. Посмотрел ребенку куда-то за спину, в упор, однако не сказал боле ничего.       Александр Шепс поясняет, стоит только Мише выйти в тамбурный коридор: к смерти в этой квартире — а в том, что смерть тут была, он не сомневается ни на мгновение — мальчик не причастен, его и рядом не было тогда. Однако, ребенок находится в одной кровной линии с умершим тут человеком — да и не одним — и разговоры, как и само расследование — травматичный опыт даже для взрослых людей, не говоря уж о малолетнем ребенке, имевшем кровное родство и, как догадывался экстрасенс, бывшем покойному братом.       Говорить при нем экстрасенс был явно не намерен, о чем давал понять почти прямо.       Однако, несколько моментов он все же проясняет. Кого увидел за мальчишкой и кем был увиденный им. Сказал, мужчина. Нет, скорее уж старик. Седой и с бородкой козлиной. Одет так.. Почти как манах, в балахон в черный. И в руках что-то — как книга черная, но не богусловная. Счел его Александр как деда по прямой родовой линии, то есть, по мужской линии.       Вдруг, словно почуяв что-то или ухватившись за нить догадки, он развернулся, молниеносно метнулся из прихожей в спальню. Не то из осознанного любопытства, не то из чистой инерции, за ним в комнату побежали и женщины, чуть отставая.       Александра же они застали уже на полу. На коленях перед коробкой, выдвинутой из-за шкафа. На коленях у медиума — книга рукописная. Страницы пожелтевшие, тронутые временем — но не загнутые, не потрепанные. Будто рукопись особо берегли. Обложка и переплет — темные, страницы — шитые вручную.       А внутри..       Внутри — текст, писанный уверенной рукой, что не могла принадлежать юноше. Да и сам смысл юному уму точно был неподвластен в той форме, в коей писался. Магические ключи, неизвестный язык, почерк каллиграфический. Кое-где выныривали едва понятные в контексте имена — Асмодей, Левиофан.. Да иные имена нечистых, мало что говорившие медиуму без контекста и рассчитанные на взор чернокнижника. Едва разборчивые слова молитвенные, короткие фразы на закрепление.. И все штамповались — “Да будет так”. “Истинно.”       Однако.. Даже не разбирая языка и молитовных оборотов, Александр не мог закрыть книгу, не мог отложить фолиант. Будто чей-то ледяной шепоток прямо в ухо: Читай..читай.. читай.. И гулкое эхо в сознании.       И чем дале вчитывался он в темные слова, писанные по желтой странице, тем будто холоднее становилось там, меж шкафом и батареей, медиуму. Будто обступали его со всех сторон мертвые, энергия их была повсюду, давила даже на того, кто к ней привычен.       Мрачная догадка мелькнула. Хотя, это впору было назвать не просто догадкой — почти твердой уверенностью.       Однако, подобный расклад вовсе не входил в планы медиума. Он уже мог вынести свой вердикт в отношении квартиры и сделает это, как только найдет силы отложить фолиант.       — Здесь были черные ритуалы, о чем я готов говорить с твердой уверенностью. Это же объясняет и присутствие в квартире сущностей — их позвали, они и пришли. Но здесь не было страха. Может, одержимость.       Только потом, за кадром, не под камерами — девушка с надрывом вцепилась пальцами в цепочку, подаренную парнем, уже, очевидно, бывшим, и, казалось, не могла сдержать слез. Только слез у нее уже тогда не было, видно — выплакала всё за эти сутки с небольшим, до последней слезинки. Пальцы на цепочке у нее дрожали неистово, а саму ее трясло, почти как в лихорадке иль припадке. Медиум отвел ее в сторону сам. Дверь кухни за ними затворилась тихо, даже без щелчка.       О чем разговаривали тет-а-тет экстрасенс и девушка повесившегося парня, можно было лишь догадываться.       Однако, вышли они не менее, как через полчаса. У Инессы лицо было хоть и покрасневшее от пролитых слез, но чуть просветлевшее, словно она услышала то, что ей даровало некое успокоение. Уточнять у нее детали их беседы никто благоразумно не стал.