Дедов гримуар

      Однако, работы одного экстрасенса тут было явно недостаточно. А потому Татьяна Михайловна, Миша и Инесса, девушка, что таки назвала свое имя, но не под камерами, ждут того, кто достанет правду на поверхность с концами.       Все они ждут приезда Влада Череватого. Чернокнижника и экстрасенса, что прольет свет на обстоятельства трагической гибели Дмитрия. До конца разберет то,что начал Александр, чтоб после сложить все воедино и увидеть, что из всего было истинно. Сможет ли чернокнижнику помочь его бес? И будет ли таки раскрыта тайна самоубийства подростка?..       ..Чернокнижник не заставил себя ждать. Встретили его не как Александра — а на улице, на крыльце подъезда, но в том же составе — Татьяна Михайловна, Миша и Инесса. Влад Череватый появился внезапно, в ранних зимних сумерках, будто сам вынырнул из тьмы и принес с собой кладбищенскую тишь. Мрачным взором он обвел двух женщин и мальчишку, будто нахмурившись.       — Доброго вечера желать не буду. Потому что вечер не добрый, а я — не лицемерен.       Влад не тратил ни слов, ни времени на лишние разговоры и действия. Громким шепотом он уже парой секунд позже проговаривает нечто мало различимое, лишь на мгновение отвлекается от сего — поднял глаза, посмотрел прямиком в душу Инессе.       — Давайте сразу установим договоренность. Я не успел купить водку по дороге сюда. Это сделаете вы. Должна быть белая. Дорогая. Не пойло за копейки, не разведенка. Уважь должна быть.       Девушка нервно плечами передернула, ощутила, как холодок по спине побежал вдруг, но ответила.       — Для вас? — Уточнила тихо.       — Для того, кто будет говорить по существу, — Череватый говорил не громко, но будто отрезал. Одно его присутствие будто глушило все вокруг, а слова будто подвешивали человеческую душу, оставляя так. И отказать ему было заказано, Инесса чуяла кожей. Ей словно в лопатки влепили ведро февральского серого снега. Она только кивнула, отступила чуть в сторону смущенно.       А Владислав и не замечал ее ни секундой боле. Вновь шепот, с напором, с ускользающим смыслом, бессвязно почти. Поднял глаза — людей не видел, только направление. Смерть почуял. И из пяти подъездов, выходивших во двор, мгновенно выбрал единый нужный ему, с завешенным окном квартиры на последнем этаже. Без заминки, без лишнего мгновения размышлений. Четко тот подъезд, где была квартира Дмитрия.       О лифте чернокнижник и не подумал, и не вспомнил — стал подниматься по лестнице, через две ступени и бубня что-то,слово через слово — откровенным матом. Бес помогал. — ..во имя….и беса.. И того, что рядом.. Покажи мне.. Покажи мне, где..покажи, блядь.. Не вижу.. ближе, сука, дай увидеть… ты, блядь, мне лучше скажи, ты куда меня ведешь, а? Пидорас...— С трудом из бормотания его можно было вычленить отдельные слова иль фразы, они все сливались, были быстрыми, сросшимися, неразделимыми почти. Единым монолитом теперь были слова, маты и проклятия. Меж ними чернокнижник розни не видел вовсе, казалось.       Татьяна Михайловна и Миша за экстрасенсом едва поспевали, стремительный подъем давался им тяжело. Инесса побежала, не чуя под собой ног, в магазин за водкою. Ее пока не было.       А Владислав все бежал вверх по ступеням, будто гнался и боялся упустить что-то от взора очей. Или, может, от кого-то летел стремглав вверх.       Этажи, пролеты, ступени — все осталось позади, слово его и не было. Позади — ступени, впереди — ступени. Под ним — они же. Как сон в горячечном бреду ощущается это. Однако Владислав не останавливается, будто гонится за чем-то ускользающим, невидным простым людским очам.       Останавливается же он только там, где кончается привычная лестница подъезда. Перед ним — коридор последнего, верхнего этажа. Окно. Над головой — люк на чердак дома. Тишина будто звенела, расколотая. Влад даже не взглянул наверх, не думал лезть в люк. Будто уверен был, что нашел искомое — продолжая под нос выяснять отношения со своей сущностью, бесом, не оглядываясь и не ожидая бежавших за ним женщину и мальчонку, двинулся в сторону одной из квартир.       Квартиры самой обычной, ничем не примечательной, по большому счету. Дверь обычная, темного дерева. Ручка тоже самая обыкновенная, без примет. Кнопки звонка нигде не висело.       Однако, именно сюда его звало. Сюда привело.       И сомнений — ни единого.       Он не стал дожидаться кого или чего-либо, ручку двери просто дернул. А она.. Поддалась, открываясь. Объяснить сие никто после так и не сможет — ведь дверь точно закрывалась ключом, что ныне был у Татьяны Михайловны. Но он просто взял и открыл. Без усилий, без борьбы с замком. Просто потянул за ручку. Дверь открылась тихо — без щелчка, без скрипа. Поддалась так легко, что мир вокруг будто таять внезапно стал, без причины погружаясь в туман чуть сизый.       А внутри.. Внутри его встретило ощущение такое, будто он на родном погосте оказался — мертвых много, как в склепе, обступают его со всех сторон, шепчут, смотрят. И смерть повсюду словно, и дышать оттого легко как-то. Бесовщина, родненькая. Прямо душа радуется в таких местах.И сейчас радуется. Только не только его.       Но он не выказал ни единой тени эмоции, пересекши порог. Не сказал и слова. Да и дверь нараспашку оставил — забыл словно о ней напрочь. Так, будто были вещи важнее. Они же и правда были. Сомневаться не приходилось.       Как магнитом чернокнижника тянуло куда-то вглубь квартиры. И он шел, пока его тень неестественно множилась и странно выгибалась на стенах, живя, очевидно, своей собственной жизнью, отдельно от него самого. Шаги его гулко звучали, пока он не открыл дверь, что под руку подвернулась.       Ванная.       — О место силы, еб твою, — выдохнул Влад, но полушепотом говорил уж не он, бес его устами промовлял. — Вот, блять, и приплыли. Вот тут все дерьмо, вот тут вся хуйня и поебень заместо магии творится.       Замерли в дверях соседка Татьяна Михайловна и маленький Миша, наблюдая за чернокнижником, что безошибочно нашел не только квартиру, но и ванную комнату, хотя ему и намека никто не дал, что ему искать и на что ориентироваться. Как и до этого Александру Шепсу. Но, если Шепс исследовал пространство в поиске нужного ему покойного молодого человека, то Владиславу это было вовсе ни к чему — его нечистая сила какая-то вела.       Он лишь обернулся, будучи еще на пороге ванной комнаты. Однако — лишь на миг, не более того, а после таки совершил переход. Именно так — это был переход, настоящий. Если квартира показалась ему склепом, то теперь он будто лежал в гробу с покойником, бок к боку.       — Что у вас тут такое.. Будто под потолком длинное, узлом завязано, — вдруг, совсем уж неожиданно, Череватый смотрит куда-то вверх, словно с потолка правда свисает что-то. Но ныне там нет ничего. — Намерение вроде было, а действия как будто так и не было. Иначе он кончил.       Татьяна Михайловна тихонько, почти незаметно, крестится в прихожей. Ни медиуму, ни чернокнижнику сказано никак не было, что парня, вскрывшего вены, вынесли из ванной, где еще и петля висела. Петля волне годная, повиснуть можно было. Но умер Дмитрий иначе, не в ней. Хотел будто, но не полез в нее.       Но он, Влад, будто правда видел то, что было тут тогда. Но увидит ли он, как юноша все же ушел из жизни? Совсем скоро ясно станет.       — .. Зеркало. Здесь должно быть зеркало, — чернокнижник почти выкрикнул, всматриваясь в пустую стену над раковиной и словно ища там зеркальную поверхность, которой не было. Он не знал, что совсем недавно, при Александре, зеркало, о котором он говорит, разбилось как будто само собою. — Он в него смотрел. Но и как бы не смотрел. Видел и не видел.       Был ли Влад бесноватым? Вполне. Во всех смыслах, сказать даже можно. И сейчас этот бесноватый чернокнижник пялился в пустое место, с напором утверждая, что там нет того, что быть должно, да требовал вернуть зеркало на исконное место. Иль, хотя бы, за неимением лучшего, дать ему осколки.       Что делать было — никто понятия не имел. Татьяна Михайловна мялась на пороге ванной и крестилась набожно, что Владислав предпочитал не замечать. Миша жался к женщине, словно малое дите, лез ближе, пытался будто слиться со взрослой фигурой. Инесса все еще не вернулась и водки для помогающего Владу не было.       — Да блять, — Влад вдруг развернулся, начиная рыться в сумке, что все время через плечо у него перекинута была.       На свет божий и безбожный вытащил он инструмент свой обычный. Зеркало, битое было, в пятнах бурых, замацанное пальцами. Свеча темно-красная, тонкая. Как будто обоюдосторонняя. А к ним — зажигалка.       Щелкнуло колесико. Раз — с одной стороны свеча вспыхнула. Еще раз — уже с другого конца. Воск алый мягкий, податливый пальцам, разламывается надвое легко. Свеча словно запыхтела, однако все же зажглась, не воспротивилась. Свет дрожал, бросал путанный узор света и тени на лицо чернокнижника, словно странное послание с той стороны.       И говорит что-то вновь, будто приглашает. “Посмотрим..давай вместе посмотрим..”. Поток слов был непрерывный, горячий, словно на грани с принуждением. Играл ли он? Нет, не играл.       — Показывает. Парень.. да не один он. Отдал он себя. Сначала душой.. Телом — только после. Он то тленом только исчез, когда кровь по запястьям вниз стекать стала.       Резко вдруг выпрямился.       — Не сам.. Сука. — Развернулся он в полуоборот туда, где дверь в ванную была, где Татьяна и Миша стояли. — Вы думаете, сам ушел? Не с теми пацан связать себя решил. Сам-то себя связал, да погубили — они. А он будто иначе не мог. Как будто.. Ритуалы сами к нему шли. А когда не ритуалил — так его ломать начинало. Как наркошу. Паранормальный наркоман нахуй.       О чем говорил чернокнижник — внять никто не мог. Может, оттого, что при жизни в секрете держалось, в таинстве. Может, причиною было то, что обычным людям не видно и невдомек. Точно сказать было можно только то, что слова Владислава вогнали в ступор Татьяну, а мальчик, почти спрятавшийся за ней, начал отчего-то всхлипывать. Не то знал что-то, не то просто боязно ему было от странных речей экстрасенса.       — Показывает мне. Вот.. как потерь будто много. Материнской фигуры рядом с ним не вижу. Как бы, ушла, что ли, рано, своего времени не дотерпела?       Татьяна стала снова крреститься, почти с отчаяньем. Позже мы узнаем из ее уст правду, которую ей не хватило смелости раскрыть при чернокнижнике. Мать Дмитрия женщина знала — они почти дружили, дети у них одновременно росли, Димка да дочка и сын Татьяны, в одном дворе гуляли. Только умерла мать Димы раньше положенного — под колеса автомобиля попала, всего лет пять тому.       Но историю матери подростка, свевшего счеты с жизнью, услышим мы несколько позже. Пока же резко, словно ударяя по нервам, дверь открылась. Вернулась уже запаздывающая Инесса, таки принесши то, что было велено — белую водку. С уважью купленную, так бы сказать.              — Купила, — девушка выдохнула, ставя бутыль алкоголя на тумбу и выпрыгивая из стоптанных кед.       Чернокнижник не обернулся на ее слова, могло показаться, даже и не слышал. Однако сам себе почти кивнул, грубым жестом подозвал из-за открытой двери ванной.       Мол, ходи сюда.       А Инесса подошла, не строптивая совсем. Бутылку ему подала.       Теперь, пожалуй, и можно было разгуляться, такое впечатление. Между Владиславом и Инессой произошел обмен. Он забрал алкоголь, она из его рук — разбитое ритуальное зеркало. Он бутыль откупорил, плеснул светлую водку, ладонями прямо растер — шея, предплечья да ложка. Почти молчаливый у них был обмен, только он наклонился на ухо ей шепнул: “Вижу, что ты очень разобраться хочешь. Убиваешься по нему. А он этого не хочет. Но ты не слышишь. Зря. Узнай и вними”.       А Инесса стояла с разбитым зеркалом, не понимая, кому и чему нынче ей внимать следовало. Чернокнижнику ли, духу ли мертвого или самой себе, стоящей в темной ванной с битым зеркалом чернокнижника, одержимого бесом, в руках.       — Несса, Нессочка, — проговорил это экстрасенс тихо, почти одними губами, о власть над устами ныне принадлежала не столь ему, сколь чему-то иному. — ..Не печалься и не плачь, прошу тебя. Ты ведь знаешь, слез твих видеть не могу.       У Инессы дрожали руки. Натурально дрожали, по-настоящему. Не от страха и не от восторга. Только лишь оттого, что чернокнижник говорил своими устами, но голосом и словами ее Димы, того самого, что своими руками когда-то застегнул на ее шее цепочку, что она ее никогда теперь и не снимала. Слезы у нее как-то сами покатились, она их и не подумала остановить, сдержать хоть ради приличия. Просто, как дитя, заплакала. Беззвучно, безутешно. И Влад ее вдруг притянул, обнял. Только в нем не Влада видела — исключительно Диму. А он только обнимал. По спине провел рукой, будто в утешение.       После отпустил ее, а она его. Утерла слезы, отвернулась. Хотелось б ей восстановить приличие — да поздно.       И пусть не восстановить приличие — шут с ним. Уж что есть. Стоило с этим двигаться дальше, как двигался вновь и сам Влад.       И словом лишним не обмолвившись, он покинул ванную, вышел из нее, уверенно, как если б его туда тянуло, в сторону спальни. Не гостиной, где в стеллаже стояла пепельница и где за диванной подушкой так и осталось лежать забытое кольцо. Не на кухню. Нет, в квартире его интересовало всего два места — ванная да спальня. Из ванной он вышел только что, в спальню — направлялся.       А дальше произошло то, чего уж точно никто ожидать не мог — двигаясь также, как и Александр, идя по той же траектории без раздумий, пришел в тоже место и извлек из коробки, зажатой между шкафом и батареей, тот самый черный рукописный фолиант.       И если у Александра могли возникнуть сомнения по поводу книги, то у Владислава — нет. Своих чернокнижники признают быстро и без особых проблем. Он и признал.       Но вот — новый поворот, что предвидеть никто не мог. Череватый поднял глаза от книги в руках и кинул взгляд — прямой, острый — прямо на мальчишку, выглядывающего темной головой из-за дверного косяка. Без угрозы посмотрел, но с требованием, что по глазам читалось раньше, нежели было вслух произнесено устами.       — Подойди сюда, — Влад и движения лишнего не сделал, а голос его был тихим, хоть и четким.       И мальчик шел к нему. Тихо, медленно, едва волоча ноги.       Владислав, в силу того, что сидел на корточках, с книгой, оказался не просто на одном уровне с дитем — на пару сантиметров был даже ниже. Но, в целом, всех сие устраивало и менять что-то в этом положении не имело особого смысла.       — Миша, ты у брата эту книгу видел? — Сколь бы жестким не был Влад, говоря с откровенным ребенком, от резкости он будто воздерживался, словно не желая спугнуть маленького запуганного зверька. Ребенок же в ответ лишь кивнул. Видел.       — Брат ею зачитывался, — голову понурив Миша рассказывал так, будто это был его долг перед миром, страной, честью, совестью и самим собой, что для детей обычно нетипично, — дедушка ему оставил. Сказал, чтоб только он читал. А брат и читал. И от меня прятал, сколько я не пытался узнать, о чем там в книге история. Он говорил — сказка, как мужик бесу душу продал.. А не читал мне ее. Может, теперь прочитаю.       Влад выдохнул. Тяжело, шумно. Понял все.       Значит, дед отдал. По наследству. Вот, откуда ноги растут.       Значится, у него тут наружу вылезла родовая линия.       — Ну, Михаил.. Может и прочтешь когда-то. Только сказка страшной оказаться может.       Не отрицал возможности. И не сказал ничего более.       Следовало действовать, а не трепаться языками — так чернокнижник считал вполне искренне. Смерти смертями, игры играми, а вот то, что наружу вылезло “наследное” чернокнижие ему нравилось не шибко. Но, в крайнем случае, это что-то да объясняло, скрепляло осколки, как клей, воедино.       — Зеркало осталось? Хоть осколки. Тоже подойдет. — Вновь Влад поднялся во весь рост. Фолиант отложил. Возвращался в ванную, очевидно, о чем-то размышляя иль догадываясь.       — ..Остался. Один, — Татьяна Михайловна сглотнула. — Я его, когда из раковины доставала, выкинуть хотела, не успела. А после забыла, кажется.       У Владислава глаза, вполне вероятно, от последнего заявления, полезли наверх, не то желая сменить географическое положение и разместиться там, не то просто в состоянии, которое обычный закат не передавал в полной мере.       — Так неси уж, черт тебя дери. Быстро. — Ни просьб, ни благодарностей от чернокнижника ждать не приходилось. Только резкость, резавшая словно бритва.       Женщина метнулась куда-то — не то в прихожую, не то в кухню, и вернулась почти молниеносно, запыхавшись, с тряпицей грязновато-серой в руках. Объяснять Владу что-либо еще было бессмысленно, он и так понял. В эту тряпку завернули осколок. Что же, пусть. Оно особо не мешает и не влияет. Передала тряпицу Владиславу молча, избегая встречи взоров и после отступая в сторону, будто чувствуя, что то, что дальше — уже вовсе не ее дело.       А Влад ничего не сказал и не спросил. Осколок, в тряпку завернутый, взял с редкой аккуратностью, ткань на полу перед собой развернул, да около зажег свечу еще одну. Пламя дрожало, множась в осколке зеркала и воск стекал каплями, словно слезы. И он вглядывался в глубь зеркальной поверхности, будто там могло что-то сокрыто быть. Однако, что он там такое высмотрел — одному лишь чернокнижнику и ведомо было.       Только в ванной тишина повисла гробовая. И бес даже, казалось, затих внутри.       — Он смотрел на себя. Но видел — не себя.       — А кого? — одними губами произнес Миша, стоя на пороге и будто боясь спугнуть тишину лишним вздохом и словом. Но голос детский все равно прозвучал неуместно-живо в этой темной ванной. И от этого страшнее лишь.       — То, с чем себя связал, сам того не сознавая в полной мере.       Вдруг — хмыкнул как-то, встал. Свечу, осколок — все оставил так, пошел только из ванной вовсе. После, будто вспомнив что-то, обернулся.       — Он ушел — не наверх, вниз. Подвал у вас какой-то есть, — в голосе его было утверждение, будто знал наверняка, — я спущусь. За мной не ходить. Никому. А вы — если молиться не разучились — молитесь.       Так и ушел чернокнижник, не став объяснять ничего более и не дав увязаться за собою посторонним. Никому, как и предупреждал. А оттого, что делал он внизу и был ли именно в подвале — оставалось лишь гадать, ведь на вопрос никто и не ответит, и задать его было некому совсем.