Дедов гримуар

      И вот, в пустующей квартире вновь оказались те, кому жребий выпал раскрыть тайну ухода из жизни едва ли не дитя. Стоило им лишь перешагнуть порог, чтоб сразу же, ни мгновением позже, просить Татьяну Михайловну, Инессу и Мишу прогуляться в близлежащем сквере хоть часок-другой. И даже ведущего попросили удалиться.       Чтоб не мешал никто.       Холодно в квартире было и как будто почти пусто, хотя из вещей ничего не выносили. Чего-то здесь точно не хватало. Может — живого присутствия хозяина. Впрочем, он больше и не сможет присутствовать. Точнее, именно присутствовать живо.       Тишина стояла тяжелая, тягучая, даже словно приторная. И слишком невыносимая, но и нарушить ее никто не смел. Двое экстрасенсов стояли в прихожей — медиум и чернокнижник, пока лишь переглядываясь и думая о своем.       Александр прокручивал на пальце тяжелое кольцо, прикрыл веки, словно прислушиваясь к квартире и себе, Владислав — руки на груди скрестил, что-то под нос себе бубнил, видно, вновь говорил с бесом, да пристально смотрел в стену.       Один пытался услышать мертвых, другой сам беззвучно звал и проклинал. Пока один с уважением относился к месту, другой захватывал полный, тотальный контроль над пространством вокруг, вольно иль нет, подавляя в значительной мере своей волей любую другую.       Влад вдруг усмехнулся, посмотрев в глаза тому, с кем делил испытание. Лишь усмехнулся — привычно, хищно, с мрачной искрой. Да сказал, уже не к бесам, уже громче: — Знак.              И в сие же мгновение, никак не ранее и не позднее, как затих отзвук единственного брошенного слова, над головой у медиума затрещала лампочка. Свет замерцал, будто индикатор чьего-то присутствия. Будто что-то ответило на зов. А после лампочка перестала и гореть, и мерцать. Просто погасла. Перегорела.       Александр, еще только осознавая суть знака, отшатнулся. С запозданием, секундной задержкой, и будто вдогонку, отдалось глухой тягучей болью в висках. Треск под стеклом еще стоял в ушах, заглушая все иное. Руки сами потянулись, зажали виски, словно стараясь сдержать пульсацию крови, бившей в них молотом.       Влад усмехнулся шире, вполне довольный тем, что вызвать кого-то на контакт удалось, хоть тот контакт и сорвался в секунду. В любом случае, стоило перегореть лампочке — ее вспышка энергии словно перешла к нему.       — Будь благодарен, что он, — Влад упор сделал именно на это слово, — не разбил ее.       Да, пожалуй, чернокнижник был прав и в сем случае — приятного было бы еще менее, нежели сейчас, когда и так не было. И это даже если говорить не об энергиях и сверхъестественном. Даже в самом простом, бытовом, плане сложно найти нечто приятное, когда прямо над головой у тебя взрывается электрическая лампочка.       Однако, Александр и не смотрел на него даже. Перед взором пятна, кажется сначала, плясали бессмысленно, чтоб после стать образами. Влад как бы открыл ему восприятие в этот миг — не обычно плавно и мягко, а с прорывом, натиском. Но, несмотря на грубость метода, это работало — медиум видел.       Видел, как цветастые пятна, размытые, внезапно резкими образами врезались в пространство и в само сознание. Дрожали, словно на ветру, сплетались, путались, словно наливаясь и вновь становились порознь, слишком четко очерченные. Ясные образы становились размытыми тенями, а размытые тени — ясными образами.       И в этой пляске цвета, света и тени был сюжет, он ловил его нить. Средь удушливой тиши проступили очертания комнаты — не той, в которой они стояли, а в той, что была. Чуть сдвинутые стены, перспектива искажена как сквозь выпуклое стекло, словно мир видения был под толщей каламутной воды.       На стене — календарь с передвижной рамкой для числа. Две тысячи десятый год. Двадцать шестое апреля. Утро, судя по лучам солнца, закрывающимся в комнату сквозь неплотно задвинутые шторы. На часах, что на столе стоят — без двадцати восемь. На подоконнике ваза с цветами. Нарциссы. Белые.       Прямо как те, что нашли у Дмитрия, у сердца зажатые в руке.       Тихо в комнате. У невысокого трюмо женщина. Молодая еще — может, лет тридцать пять, не более. Одета строго, серо, по-рабочему. К зеркалу трюмо наклонилась, губы красит. Улыбается сама себе.       Рука только у нее слегка дрожит, помада чуть за контур губ выходит и она ее салфеточкой аккуратно-аккуратно подтирает. Милая женщина, почти счастливая даже. Солнце из-за штор прокравшееся, в темных волосах у ее путается, теряется.       Из-за косяка двери выглядывает голова мальчишки. Мальчику лет тринадцать, волосы у него темные, как у женщины в комнате. Может, медиум подумал, мать и сын.       Он высовывается, повисает почти что, на дверной лутке, глядя на мать тихо, но чуть с невыразимой грустью, что сложно было обличить в определенную форму. Смотрел так, будто уже знал, ясно иль подспудно, что что-то несчастливое случится совсем скоро.       — Мам, — тихо, еще чуть неуверенно позвал подросток, будто еще решаясь. — Доброе утро..       Женщина подняла на него взгляд, тихий, внимательный. Но не такой, как у мальчишки, не “знающий”.       — Утра, солнце мое. Чего тебе, Дим? — Она спрашивает, поправляя легонько край юбки, подкалывая незаметно булавкой, чтоб не задирался.       С поразительным вниманием мальчик следит за ней, замечает малейшее движение. Пронзительный взгляд, а для ребенка — чересчур. Будто видел больше позволенного, а говорил — куда менее дозволенного. Видел, слышал, но говорил словно мало.       — Не ходи, мам, сегодня, — Дима не просит, мягко убеждает почти. Почти печально, но будто обреченно, — Там на асфальте, где пешеходный, кровь повсюду. Не ходи, мам.       Но мать лишь смеется, качает головой. Сережки у нее в ушах весело звенят, будто вместе с ней смеются, вторят ей. Волосы локонами прыгают, чуть развеваются на несуществующем сквозняке, переливаются в одиноком солнечном луче. Слишком по-настоящему. Слишком живо.       — Сказочник ты у меня, Димка, — со смехом ласково она говорит, шутя, — или провидец? Вчера говорил не идти в храм, пламенно утверждая, что там свечи перевернутые есть, в пятницу — просил не трогать утюг, потому что током ударит. Ей богу, придумал себе сказку.       И смеялась. Легко, как смеются т простой, разуму непонятной легкости. Как дети смеются над пролетающим в небе воздушным шариком — она смеялась над словами сына, считая их не более, чем бурной фантазией дитя.       А он.. Он не смеялся. Взгляд отвел, на мать сквозь зеркало в трюмо посмотрел только.       — Дедушка..       Мать на него посмотрела. Прямо. Уже без смеха, колокольчиками звеневшего в комнате мгновение тому.       — Что там? — И сама к зеркалу на каблуках развернулась. Ничего, правда, не увидела там.       Но сын лишь головой мотнул. Мол — нет, ничего. Глаза опустил, будто испугавшись собственной правды. Он не стал уж говорить, что увидел у матери за спиной через зеркало.       Не стал говорить о том здоровом старике с реденькой бородкой и в черном одеянии, так похожем на то, что носил дяк из сельского прихода, к которому изначально его семья по маминой линии относилась. Не стал говорить о своем, умершем года три назад, деде. Не обмолвился и словом о старой книге в черной обложке, что он ее в руках раскрытой держал и будто беззвучно вычитывал.       Он просто не сказал ничего.       Пусть не слышит. Пусть не верит.       И пусть не знает, живет.       Так будет лучше.       Может, он и правда все сам себе придумал.       А мать тем временем прихватила сумку с комода, еще раз глянула в зеркало. Убрала за ухо прядь волос, вгляделась в отражение, словно на мгновение засомневалась. Но лишь на миг. А после обернулась, почти весело взглянула.       — Ну, мой сказочник, еда на плите. Мишу накормишь сам, справишься? — Она подошла, к себе его притянула да коротко в висок чмокнула, но отпустила не сразу. — Не забудь купить хлеб, как со школы будешь идти. Я сегодня постараюсь с работы пораньше, приготовим что-то. Что там мой сказочник любит? Гренки?       Он кивнул рассеяно — справится.       Тепло в комнате, даже для конца апреля — немного чересчур. И тепло это как будто вытесняло собою холод, подозрения и мнения, заставляло запрятать их, глубже сокрыть, подальше ото всех, включая себя.       За окном птицы пели, он щебет их слышал наивный. От одежды матери пахло свежестью стирального порошка, от нее самой — парфюмом цветочным, сладковатым, легким.       Дверь закрылась, замок щелкнул. В квартире вновь неспокойно будто.       Что было далее — смазаны краски, сердце сдавил хамуток. Где-то внизу визг тормозов и последний единственный вздох. Кровь на асфальте. Боль сердце пытает огнем. Отсюда не видно, окно с другой стороны, но слышно — отменно, а зрение ему заменяет чутье. Все так свершилось, как он говорил.       Асфальт.       Кровь.       Боль.       Но страх.. Его нет. Только осознание тяжестью неподъемною легло на грудь.       Через форточку прокрался внутрь ветерок, но свежести он уж не принес. Не аромат цветов и не пение птиц теперь чудилось в комнате — запах горелых шин и привкус стальной какой-то, дыхание смерти над ухом.       — Прости мам, — ребенок шепчет, глотая в горле ком. — Прости, что не удержал тебя..       Мгновенно образы рассыпались песком сквозь пальцы. Остаток видения он не видел — слышал. Шепот глубокого старика, звавший мальчишку куда-то. Шептавший черную молитву. И хотя — не видел — знал. Еще юный Дима внял словам своего деда. Именно смерть матери развязала руки предку и стала отправной точкой для Дмитрия.       Событие стало ключем, открывшим врата к тому, что было и так, вероятно, предрешено. Повод, но не причина.       Причина ведь глубже зарыта. Это не просто обида, приведшая его в колдовство. Ибо не было обиды. Это не страх за себя. Ведь и страха там не было. Это не злоба. Не желание мести. И даже не сама утрата.       Это — зов предка и сила, сама выбравшая обладателя, рассмотрела возможность реализоваться через мальчишку. Правда, заглядывая наперед, реализация вышла не очень. Да, мальчонка способный. Изначально наделенный способностями в некоторой степени и имевший в прямой линии рода практиковавшего чернокнижие деда, он был идеален с точки зрения наследия. Но отроческий разум хрупок, а смышлености ему все же не хватило — хоть и был осторожен , да и наставлениям внимал, в итоге ведь все равно полез в контакт с теми, с кем просто “договор” уже не так уж прост. Полез в то, что контролировать не был в силах.       За что, в конечном счете, и расплатился. Сам себе. Собой.       .. Александр вновь смотрел на привычный мир. Не было ни матери с сыном, ни мрачных предвидений, ни крови на дороге. Только комната. Почти та же, что в видении, но чужая. И был Влад, будто старавшийся взглядом пробуравить в нем дырку размером с самого медиума. И словно уже знавший, что было за видение.       Или не будто, а правда знал.       — А парень-то.. Со способностями был изначально. — Александр выдыхает неровно, с задержкой секундной.       — .. Только полез туда, куда лезть не стоило. Заигрался пацан.       Влад хмыкнул, закончив фразу за Александра. В общем и целом, экстрасенсы, очевидно, видели примерно одно и тоже и в мыслях своих сходились иль были около того. А уж это могло говорить о том, что расследование не будет в итоге сорвано из-за ссоры медиума и чернокнижника. Сказать можно, что все должно было пройти относительно гладко.       Именно тогда экстрасенсы дали понять, что их консилиум можно считать открытым. Все, что было далее — было за закрытыми дверями, только между ними, без лишних глаз и ушей.       У них было все — общее представление о погибшем, его родовая линия, многое объясняющая, в самом деле, понимание, когда все происходящее завязалось. Было, тем более, и понимание, с чем именно работают. И консилиум был. Только четкой формулировки задачи не было. Что — ну вот, что — им следовало сделать?       Они ведь имели дело не с обиженным покойником. Не с испуганным. И не с простым неупокоем. Не просто с самоубийцей. В петлю его не толкнули в прямом смысле, но это и не было в полной мере его решением.       Не говорил с медиумом, потому что фактически, физически лишил себя жизни сам. Тело сам уничтожил. Но ведь ни души, ни воли в теле почти что и не было вовсе остаток времени, ему отведенного до суицида. Возможно, оттого Влад, работающий более грубыми методами, чем простое медиумическое слушание, смог все же выйти на контакт. Хотя, конечно, картину смазывала и сама смерть — слишком свежая, а следы слишком горячие.       — Покажи, подскажи.. Давай посмотрим.. Ну давай вместе посмотрим.. Вместе посмотрим.. — Влад вновь бубнил себе под нос, без злости, но словно уламывая беса, подначивая, как дети друг друга на шалость. — Вижу. Показывает.. Цветы, как вроде. Нарциссы.. К чему это вообще, блять, спрашивается? На могилу нам их что ли нести? Романтик хренов.       Александр молчал. Он с крайним уважением относился к пространству, миру мертвых и работ с ними. Оттого и прерывать Владислава с его бормотанием он и не спешил. Пока — ждал просто.       — Женщина. Невысокая. Волосы темные. С букетом этих нарциссов гребанных...— Все, Владом ныне сказанное больше походило на поток сознания. Он ловил образ с легкой руки беса. — … А мы точно имеем дело с самоубийством парня? Я не понял нахуй. Причем здесь вообще женщина?       — Мать его, — медиум выдохнул, ощущая, как на него вдруг наваливается усталость. Это испытание вдруг, чего совершенно нельзя было ожидать, изматывало просто ужасно. Не физически, а на уровне эмоций, психики.       — Уверен? — Влад бросил ему один, невероятно колючий, взгляд. Он точно был настроен воспринимать сейчас исключительно догмы и неоспоримые истины       — Не сказал бы иначе.       — Странная херня. При нем ведь материнской фигуры нет. С чего б ее мне показывать? — Чернокнижник все еще не мог взять в толк связь образов, однако, судя по лицу, кое-какие шестеренки там все же начали крутиться, давая ему увидеть больше смысла.       Если расставить все по своим местам.. Родовая линия. Дед-чернокнижник. Черный фолиант в кожаном переплете. Парень, с малолетства видевший то, чего, казалось, не было вовсе. Напрасное предупреждение, что ничего не изменило. Уход матери. Цветы в кулаке. Уход в никуда. Зеркало разбившееся само собой. Свеча коптила. Лампочка перегорела.       Как калейдоскоп из сотни осколков, все разом дававшие цельную картинку, вполне ясную цепочку, если вдуматься. А экстрасенсы были вдумчивы.       И что-то им подсказывало, что простой свечечки за упокой да уборки на могиле Дмитрия достаточно в этом случае не будет. Хотя, могила им, вполне стать может, и будет нужна в скором времени.       Все же, Влад как чернокнижник работал больше через погост, а потому усложнять себе ни жизнь, ни работу, смысла не видел. Если уж что-то решать — то решать, ясное дело, через могильную плиту. Как привычно, как сподручно и как не заказано.       — Кладбище? — Влад произнес неизвестно к кому обращаясь, слово его возникло на мгновение и тут же в воздухе исчезло, лишь оставив легкий флер.              — Кладбище. — Александр подтвердил коротко, глухо. Хотя, пожалуй, его подтверждения и не требовалось ныне вовсе.       Так и было решено. Кладбище, нужное им и, при том, ближайшее, было найдено. Старший Шепс временно полностью отдал инициативу в руки чернокнижника и его беса. Только была загвоздка — могилы Дмитрия там не было. Точнее, так утверждал Влад, говорил — не показывают ему могилу, не видит. К кладбищу их привело — и все. Дальше никак. Вот просто — хоть его убей, хоть ему иконой угрожай — не видит ни черта. Совсем.       К тому же, само расследование пошло совсем уж не по плану, стоило экстрасенсам только оказаться на территории погоста. Александр был словно неприкаянный, еще отчуждёнее обычного, озирался по сторонам украдкой, замирал на перекрестках.       А Владу кладбище не понравилось. Причем — сразу. Еще при входе на погост скривился, позже объяснил — Хозяин кладбища попался им мерзопакостный, помогать не станет. И очень чернокнижник сомневался, что им в этом кардинально поможет бутылка виски, две пачки сигарет и пара черных свеч, оставленных на перекрестке. Черта с два с ними будет работать эта сущность — Влад чуял, не только внутренне, но и внешне, ловя холодок на затылке. Погост не подходил ему. И это все, что он мог пока сказать.       Нужный им захорон все никак не находился — спрашивать на перекрестках у тех, кто заведомо им были не рады, Влад отваги, граничащей с безумством, не имел. Сам образ могилы также к ним не шел, не помогал им даже бес Толик. А оттого и приходилось опираться исключительно на наитие, действовать в темноте, как буквально, так и фигурально. И они плутали меж захоронений, следуя за зовом, что слышался то за соседним надгробием, то слева, то и вовсе за спиною.       Впрочем, и так было понятно, что кто-то или, в их случае возможно, что-то намеренно путало их, кругами водя по погосту и словно так с ними играючись — неясно правда, что за игра — потусторонние прятки-догонялки что-ли?       Хотя, если шутки в сторону откинуть, примерно так оно и было. Было ровно до того мгновения, пока у чернокнижника не кончилось терпение.       Влад, сидевший на корточках между рядов низеньких кладбищенских заборчиков и могил с покореженными крестами да тусклыми фотографиями на надгробиях, вдруг, совершенно внезапно, резко поднялся, развернулся не менее резко.       Александр вздрогнул и в то же мгновение словно застыл. Напряжение, которое они давили, не выказывая напрямую, вырвалось наружу.       — Я не буду здесь работать, — чернокнижник выдал это, будто ударяя молотом по металлу. Четко. И совершенно безапелляционно.       Александр выдохнул — и на погосте это звучало громче, отчетливее крика. Череватій и до того был известен своей способностью прервать испытание по собственному желанию, теперь же сие было тем более очевидно. И, хотя желания были четко подвязаны к возможности, тем не менее, ситуацию менял сей факт не слишком. Теперь они были в шаге от того, чтобы сдать задание незаконченным, оставить уж как есть.       Вдруг захотелось потребовать, только — чего? Черт его знает. Может, чтоб кто-то явил себя. Может — чтоб кто-то ответил, путь подсказал. Только никто и ничто не являлось, не отвечало да и спешило подсказывать.       А медиум звал. Не вслух — в голове, и этого было достаточно целиком. Их и так слышали.              Бубубубубу.. Примерно так звучал для медиума сейчас шепот мертвых. Глухо, неразборчиво. Будто сквозь воду. Будто что-то мешало. Стена, прослойка, завеса. Или что-то наподобие. Странно только, что такое — и на кладбище. А как известно, кладбище в одночасье принадлежит как миру живых, так и миру мертвых. Так что и отчего же мешало им?..       Самое время наконец выяснить.       Но пока ясно одно — что-то намеренно мешало им докопаться до истины. Но мешало не просто так, не и вредности. Причина была, ее только найти оставалось, да на корню изничтожить.       .. Решение пришло будто бы само собою. Вот, не было его — и вот, есть. Спонтанно. Без мыслей. Как если б погост сам на ухо нашептал. Медиум замер, почти ощутив тяжесть на плечах, почти услышав зов и почти вдохнув запах могильной земли. Он знал. Пока чернокнижник уже потерял терпение и готов был рвать и метать, медиум, казалось, наконец ухватился за проводную ниточку.       Как в ладони уж лежал привычный руке кинжал, медиум не помнил. Просто ощутил рукоять под пальцами — холодное лезвие рассекло воздух и пространство. На миг вспыхнул пред взором образ. Надгробие.       И вот — все загомонило, ярче, отчетливее. Сначала все столь же неразборчиво, по после четче и яснее. Было ясно — Александру удалось установить контакт, пока неустойчивый, непостоянный, но все крепнущий. И захоронение, что пришло к нему и пред которым медиум рассек воздух ритуальным кинжалом, не было случайным. Впрочем, на кладбищах случайности и не бывают случайностями никогда иль почти никогда.       ..Александр вслушиваться стал. Не знал зачем, почему и к чему — только учуял что-то. Шаги? Дыхание? Скрежет? Дребезг? Нет, не то. Это было словно скребли ногтями по дереву где-то в другой комнате, как за стенкой словно. Слышно, но глуховато. Но оно точно было.       Медиум, замер, как стоял. Будто в миг сделал каменною статуей. Смотрел в одну точку, чуть дальше от себя, но в землю. Туда, откуда его звало.       Секунда. Другая.       — Там зовет. Только это.. Не тот, кого мы ищем. Но ответы там, — медиум не истерил, не устраивал сцен, не отмахивался от того, что они искали с самого начала. Просто указал на то, что шло ему.       Что-то там, в могиле, что он увидел на мгновение, определенно было, что-то тянуло и не желало отпускать. Не из злобы, правда, как можно подумать попервах. Нет. Скорее уж из тоски. Из потребности. Как будто покойник искал какого-то общества, пытался притянуть к своей могиле. И Александр мог, закрыв глаза, сказать, что за цифры там. Даже не смотря на камень надгробия — не к чему ему, и так он видит.       Нуль.. Один.. Нуль.. Пять..Скорее всего, подумалось, первое мая. Зацепка. Один.. Девять..семь..пять. Год. Если далее смотреть — Два. Шесть. Нуль. Четыре. Эти цифры — на удивление четкие. Будто свежие. Два. Нуль. Один. Нуль. Выходит — две тысячи десятый год. Зацепка. Догадка.       И таки так. Именно эти даты на надгробии. Причем — совсем от медиума недалеко была могила. Только медиум, пребывая в трансовом или околотрансовом состоянии, на них не смотрел. Смотрел на суть — и наконец видел.       Видел — покойник активный. Хотя это скорее не покойник — покойница. Женщина. Молодая еще. Не самоубийца, но отмеренного ей не отжила. Догадка у медиума все крепла.       Влад стоял за оградкой, на дорожке. Бубнит что-то под нос себе, но это не мешало, не отвлекало теперь вовсе. Александр на полуслове имя ловил.       — Имя светлое какое-то. Женское. Свет.. Светлана, что-ли?       Вполне может стать, именно Светлана — светлое такое имя, как звон колокольчиков по весне, как мягкое солнце мая. Влад не отрицал, но и не подтверждал. И, судя по всему, догадку придется уточнять напрямую.       Медиум набрал номер. Без спешки, но четко, быстро. Благо, что перед выездом на испытание ему предоставили телефонные номера и адреса электронной почты тех, кто нуждался в его помощи.       Серия гудков. Соединение. Неслышный стык. Связь установлена.       — Татьяна, здравствуйте. — Александр поставил звонок на громкую связь и поднес динамиком ближе, к устам. — Это Александр Шепс. Можете ли Вы, Татьяна, вспомнить имя матери Дмитрия?       Секунды три на линии была абсолютная тишь. По ту сторону даже дыхания Татьяны Михайловны слышно не было. Только глухая тишина.       — Светка..Светка она была, Светлана, — Татьяна на том конце рванно выдохнула.       Александр прикрыл веки, кивнув самому себе. Догадки его были верны, а картинка начинала складываться, как пазл. Теперь оставалось только разобраться с оставшимся. Владислав нахмурился, но все же не стал выражать своих мыслей вслух. Раньше у них был только подросток-самоубийца и дед-чернокнижник, а теперь — и мать неупокойница. Проблемы их явно множились. И оба они понимали это вполне ясно.       — Благодарю, Татьяна. До свидания, — Александр выдохнул в динамик и завершил звонок. Несколько гудков вновь разорвали тишь погоста.       — Бля.. Сюда б Викторию, — Влад едва кривится, прикидывая, очевидно, что и как им следует делать далее. — Она ведь родовые проклятия чует, как вошь шерсть.       Тишина после слов сих повисла абсолютно замогильная. Во всех смыслах и трактовках. И Владислав, с иронией вспомнивший жрицу культа предков, и Александр, почти касавшийся гранитной плиты, через полторы секунды уже понимали — в этих словах было от чистой правды больше, чем от иронии, сарказма и ядовитого юмора.       Влад стал вновь шептать что-то, судя по интонациям, почти выбивая из беса ответы на вопросы. Шептал, бормотал, ругался, проклинал — и вновь все сначала. Сколько так было — неведомо, но, очевидно, в борьбе он верх одержал и даже кое-что, да всстановил по фрагментам.       — А вообще — да, семейка у нас, так сказать, вся под венцом. Только не под тем, что в храме божьем. Под венцом чернокнижия. Колечко на палец — и вниз, до девятого колена. Сказка, конечно, мрачновата, — Влад, сводя и уже известное давно, и только что узнанное, подошел медленно, перед захороном опустился на корточки и продолжал, высматривая что-то в надмогильной плите. — Дед — чернь творил, а за помощь что-то задолжал. Хотя, считай, перебрасывать откаты умел, за помощь системно платить забывал. А им — сущностям разного уровня — не шибко это к душе было. Отсюда ноги растут. Дочь его — Светлана эта — должна была дар принять от него. А не приняла, видишь ли. Ну и заобиделся старец. Помсту на нее наслать не то не успел, не то что — умер раньше, если в двух словах. Но упрямый же. И с того света дочь достал. Утащил. А все почему? Потому что ей на роду было написано, как черным по белому: колдовство творить, темное творить дело. А дар родовой так и к Дмитрию нашему перешел, далее пошел по роду, коли мать отринула. А он как положено — наркоманил этим.       Холодок по спине прокрался, неуютно стало вовсе. Даже, если уютно и не было. Слишком уж мрачные думы навевала эта “сказка” чернокнижника. Вот какую детям, наверняка, стоит на ночь не рассказывать.       — Ну.. Нет у нас Виктории, — только пробормотал Александр, почти с лаской проведя по надгробию пальцами, словно утешая покойницу. — Есть только мы и она, Светлана.       — И Толик, — хищно Влад усмехнулся. — Ты его со счетов не списывай. Он, бес треклятый, нам еще услугу оказывает. Уважь его тяжелый труд матершинийства и редких подсказок.       Но они знали. Знали, что просто так никто из них именами разбрасываться привычки не имел. А тем паче — привычки не имели делать того на погосте. А именно посему и сказано было крайне мало теперь.       Но они знали теперь и то, что все завязалось не на моменте ухода Дмитрия. Но и не когда мать не вняла мольбам сына себе на беду. Корни уходили глубже. Может, к деду-чернокнижнику. А может — и дальше. Ведь, что Дмитрий, что его мать и дед — слабо верится, что первые или последние. Не последние, совершенно точно.       ..Как минимум потому, как у Дмитрия еще был младший брат, так хотевший прочесть сказку о старике, продавшем душу черту, из рукописной книги в черной обложке.       И им важно было сделать так, чтобы все, если невозможно вернуть прошлое, то хоть не загубить настоящее и будущее. И себя, при хорошем раскладе.       Достали рабочий инструмент без слов. Совсем не говоря — словно ем самым проявляя уважь к безмолвию холодного погоста. Не было у них и действий лишних. Найти правильное место коло захорона, чтоб покойнице угодить — без лишнего шума. Призвать из-под земли мертвую, просить помощи у и беса погостного — только мысленно иль одними губами, в крайнем случае. Рассыпать соль — плавно, но фигуру не замыкать с конами. Достать свечу из сумки — не вальяжно, но и не размашисто. Ровно единым кратким движением руки. Чиркнуть спичкой — вдохнуть, услышать треск огня — выдохнуть. Без пауз, без промедлений.       Ни о чем не договаривались. Только если мысленно. Так, будто пришли к одному и знали, что конкретно от них надобно по-отдельности. Переглядывались только — то Александр посмотрит прямо, глаз не отводя, то Влад исподлобья взглянет, едва склонит голову, почти одобряя словно.       Ритуал сам шел им — без слов, без объяснений. Простой абсолютно. Легко. Как правильно. Как возможно, хоть кто-то и скажет — не дозволено.       Свечи скрученные. Огонь мерцающий, воск темный оплывающий. Холод на погосте лютующий. Гранит надгробный, отражающий свечу. Пепел сизый, с порога. Земля черная, с погостов разных собранная. Слова заговорные, сами собою промовляемые. Тень, над могилой встающая по частице.       Пламя всполохнуло так, будто не хотело жить, но и не спешило умирать. Свеча скрученная — пред ним, в землю воткнута, кинжал металлом длань леденит без всякого намека на живость.       — Светлана, — Александр выдохнул, тихо, не резко. Посмотрел куда-то левее владового плеча. И будто правда видел.       Влад же не обернул и головы — без того знал, что встала, что с ним. И что, почему-то ни мгновения сомнений, что она готова протянуть свою руку с той стороны. А они готовы были ответить, внять.       Когда покойница была готова говорить. А экстрасенсы — внимать.       Тогда все, наконец, и свершилось.       Если бы они годами не работали с тем, что по ту сторону — пожалуй, не заметили бы даже. Не заметили бы, как земля могильная едва вздрогнула, словно проводя единый удар сердца той, что лежала в ней.       — Тебя, Светлана, не гоню..— уста говорили будто сами и голос слишком уж далекий собственный, — .. а впускаю, если пожелаешь.       Утонули эти слова в вязкой тиши погоста. И только лишь словно что-то коснулось — совсем легко и чуть прохладно. Однако, от той прохлады кожу зажгло, запекло почти неистово тепло.       — Тебя, Светлана, не гоню, — чернокнижник проговорил отчетливее в тишине глухой. — А слушаю, внимаю, коли решишь говорить.       Сначала спокойно было все вполне. Ни непредсказуемых поворотов, ни внезапных ударов по голове. Только молодая женщина, “вошедшая” в медиума. Покорно. Даже чрезмерно.       Влад лишь моргнул, нахмурился, будто внутренне сверял, сходится ли. Отзывается ль земля. Отзовется ль имя.Не раздалось в ответ ни “да”, ни “нет”. Но, тем не менее, и сего было достаточно вполне.       Мертвая женщина не ответила на вопрос, однако, она точно была, слышала. Может — даже понимала. Пока же, завместо ответа, лишь звала. Лишь одно имя срывалось с уст медиума ее голосом. Дима. Димка. Димуся. Другие уменьшительные формы, коими мать склонна звать свое дитя. Пусть, пожалуй, и не сознавала, что ее сын уже к ней в путь двинулся.       Слушать это было сложно. Мать по сыну убивалась и душу это резало и чужую не меньше, чем собственную. Но, даже пуст так, и сие было для них в определенной степени благоприятно — слушая зов и слово через слово удавалось выловить какую крупицу, вырвав из общего контекста.       По сыну тосковала. Простить просила за несведущность, за неверье в видения, пророчившие смерть ей скорую. За то, что не воспринимала всерьез. И за то, что могло б запутать, если бы они подробностей не знали. Просила зла не держать, что пустила силу проклятую дальше по семье. Думала, само как-то пропадет. А оно — возьми и не пропади вовсе.       Впрочем, если в подробности не вдаваться, и так ясно становилось — она не просто так не хотела в могиле смирно лежать. Звала не просто так. Ждала тоже не просто так. Сына искала, с отчаяньем, оттого и цеплялась к первому, кто до могильной плиты дотронется, пыль смахнет.       Однако, у них тут явно не сеанс с психологом — они могли лишь услышать, выслушать. Не более того. Они и слушали. Внемали боли. Пропустили ее сквозь себя, как стальные нити через сердце.       А после свечи погасли. Сами собою. Разум у Александра на несколько мгновений помутнился — будто кто-то с размаху выписал удар по затылку и темени ему. Все слова, что требовали быть сказанными — произнесены. Душа — излита. Горе отпущено. И она отпущена.       Почти отпущена.       Полностью будет, когда сына отыщет, прильнет к нему, как если б жива была. И Влад ей обещал. А она и сама говорила. Говорила, даже когда еще вопрос задан не был.                   Правда, слушать было сложно. — боялась она уж больно черных ритуалов, а еще боле страшилася отца своего.       Они спорили много, перед смертью его особенно. Он ей говорил, если дар не примет — совсем уж худо будет. Нет, не угрожал. Спокойненько так говорил, выводя ее из себя, будто точно знал, как оно быть должно.       И это уже говорило достаточно.       В крайнем случае, можно было сказать, что здесь не было программы, запущенной в род на эмоциях, в порыве. Хотя, пожалуй, на первый взгляд так показаться могло вполне. Но сие же могло значить и то, что программа как могла быть заложена отцом Светланы, так и быть встроена до него, а может — сильно ранее и он сам мог не только знать наперед, но и сам находиться под ее влиянием. Множились теперь не столько сами проблемы, сколько вероятности расклада событий.       Они не услышали “убийство”. Не услышали “подстава”, “подстанова”, не услышали — “проклятие”, “порча”, “сглаз”. Только “Дима, Димка”, “Отец через погост работал”, “мы не ладили никогда” и “Я боялась отца”. Но это сказало больше, чем прямое подозрение иль заявление.       Свечи догорели давно уж. На могилке прибрались малость, как уж по обычаям принято было.       Как выходили с кладбища — закрывали себя от покойных. Словно тяжелые двери амбарные за их спинами затворились с глухим грохотом. Что здесь понацепляли, здесь и оставят — такова была установка, что они ее мысленно, внутренне произнесли. Две фразы всего — “Оплачено сполна. Откуплено. ” — и наземь полетела мелочь, монеты и какие-то мелкие купюры.       Пришло время возвращаться в исходную точку. Один вопрос они закрыли. Один узел развязан. Одако — не основной, до него еще предстоит дойти, дорыть. А пока следовало вернуться. В исходную точку, но не в начало. В квартиру Дмитрия.       ..А квартира их встретила все тем же холодом, тем же молчанием, мертвым безмолвием. Ощущением мертвой живости.       Теперь, перешагнув порог вновь, они, в крайнем случае, понимали, что ищут. Знали, что сразу вскрыть тайну смерти не выйдет — для начала следовало соблюсти цепочку, что выстроилась. И цепочка вела их к гримуару, и к родовому дару, и к фигуре хозяина фолианта-гримуара, оповитой туманом до сей поры.       Стоило обратиться к фолианту, что был безмолвным хранителем тайн и хроникой рода, очевидно.       ..Рукописная книга в черной обложке вновь была потревожена, раскрыта. Первая ее страница предстала взору их. Чернокнижник едва нахмурился, пытаясь вычитать будто выцерепанное по странице тонко, чем-то темно-бурым. Чем-то, подозрительно напоминающим кровь. Чем-то, что, по убеждению иль традиции, видно, могло привязать книгу к владельцу и наоборот.       Но куда более интересной казалась другая запись — та, что ниже.       И под тем, что, очевидно, чернокнижник определил, было родовой программой, темными пятнами страница была усеяна. Будто те, к кому переходил гримуар уже знали, что им следует делать и связывали себя и с родом, и с фолиантом, собственною кровью.       Будто своею кровью подписывались под всем, что было написанно выше.       о Влад не держал гримуар долго — хмыкнул что-то, забормотал. Взгляд поднял, а рукописную книгу закрыл, вернул на место, где нашел. Медиум, стоявший на пути между чернокнижником и дверью, ничего не сказал — только сделал шаг стене.       А Влад, тем часом, будто перестал замечать не то что напарника, но и все остальное в целом. Он, бубня к бесу, прошел мимо, лишь замерев на пороге, после, однако только ускорившись.       Его снова тянуло в проклятую ванную, видевшую своими стенами смерть. Где в самом воздухе еще висел последний вздох.              — Фотографию мне дайте. — Влад обернулся через плечо, очевидно, расчитывая на скорейшее выполнение своего требования.       Александр мог только выдохнуть, осознавая, что Марат Башаров в сей раз не предоставил им конверт с фотографией. А уж посему следовало найти хоть одну, что должна была быть в квартире, или, в крайнем случае, обращаться к Инессе.       Впрочем, фотографии нашлись. В том самом комоде, что стоял при входе, в одном из ящиков пылился не до конца заполненный увесистый фотоальбом. Какую фотографию из него выдернуть — разницы уже особо не было, медиум вытащил первую попавшуюся из середины альбома.       Получив фотографию, чернокнижник не стал еще терять времени задаром. Фотографию, взятую у Александра, считывал почему-то довольно долго, даже чересчур. Как могло показаться. Шептал, бормотал. Словами принуждал беса работать будто. Языком цокнул, только после заговорил.       — .. Показывает, будто лежит.. Ну вот как-то так, — Влад руки себе на груди сложил, пальцы сжал так, словно в них зажато что-то. Как цветы, например. И голову как-то склонил, ближе к груди. — Кровь, на руках кровь, показывает. Слишком уж много у них на крови завязано. Только — что-то в руках, понять не могу, что именно.       — Цветы? — Александр выдохнул единственное слово, предположение почти очевидное. А Влад в ответ лишь кивнул. Да, может, и цветы. Это довольно похоже, да и подходит, в общем и целом.       ..Итак. Теперь, в крайнем случае, они знали, какими должны были быть последние минуты жизни Дмитрия. Осталось за малым — объеденить все увиденное, понятое и сделанное, и четко обозначить цепочку событий, понять, где причины и где их следствия.