Не местный

Предрассветная дымка ещё стелилась над полями, когда Славка открыл глаза. Сон оборвался резко, как натянутая леска под тяжестью слишком крупной рыбы. В голове — гулкая пустота, и только отголоски ночи, как камушки, брошенные в воду, расходились кругами. Губы. Прикосновения. Шёпот. Кровь. Он медленно повернул голову. Андрюшка спал, свернувшись калачиком, закинув руку за голову. Дышал тяжеловато, горло ещё не прошло. Рядом валялась раскрытая книга — перед сном читал, видно, про своих звёзд и чёрные дыры. На обложке — выцветшая надпись «Вселенная и человек». Лёха дал. Лёха. Славка прикрыл глаза, чувствуя, как что-то сжимается внутри. Воспоминание вспыхнуло с новой силой — тополь, лунный свет, пятна на лице Лёхи, его глаза. И этот жест, до смешного киношный — хватает за руку, дёргает на себя. И поцелуй. Первый. Господи, что за хрень. А потом — его собственный кулак, врезающийся в это лицо. И тихий стон боли. И кровь — тёмная в свете луны. И следом — его собственные губы, прижимающиеся к губам Лёхи. По своей воле. По своему выбору. «Блядь... что со мной.» Славка резко сел, чувствуя необходимость двигаться, что-то делать, лишь бы не оставаться наедине с этими мыслями. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, он прошёл на кухню. Часы показывали пять утра. Такая рань, что даже птицы не проснулись. За окном — застывший в предрассветном оцепенении сад, яблони с поникшими ветвями, поседевшие от росы грядки, синеватая дымка над забором. Внутри — звенящая пустота. Но не та привычная усталость, с которой он жил последние годы, а что-то иное. Словно всё внутри вычистили, выскребли до металлического блеска, до саднящей боли. И теперь — что? Что с этим всем делать? Он бесшумно поставил чайник. Огонь лизнул дно, обдавая жаром пальцы, но Славка едва заметил. В голове крутились слова Лёхи, каждое — как раскалённый гвоздь. «Гей — вот как это называется. И я — гей. И ты, похоже, тоже.» Славка прикрыл глаза. В коротком слове помещалось слишком много — страх, отвращение, непонимание. И вместе с тем — странное, недопустимое облегчение. Словно кто-то наконец назвал болезнь, которой ты страдаешь годами. «Болезнь... мать твою, болезнь. Только так это и можно назвать.» Чайник засвистел, и Славка торопливо снял его с огня, боясь разбудить домашних. Машинально, цепляясь за привычные действия, как за спасительную соломинку, он заварил крепкий чай. Пакетик, из дешёвых, обжёг пальцы, но он не обратил внимания. Руки двигались на автомате, а мысли продолжали своё мучительное кружение. Поцелуй. Его первый поцелуй. Не с девчонкой, не с какой-нибудь Катькой из соседней деревни. С парнем. С питерским хоккеистом с умными глазами и длинными пальцами, пахнущим чем-то травянистым и совсем немного — потом. Интересно, а всегда ли так чувствуют себя люди после первого поцелуя? Этот странный жар, эта дрожь в коленях, эта смесь страха и предвкушения? «Придурок. Не все целуются с пацанами. Это только ты...» Славка поморщился, отгоняя непрошеную мысль. Выглянул в окно, чувствуя потребность переключиться, вырваться из замкнутого круга самобичевания. Солнце ещё не встало, но небо на востоке уже светлело, превращаясь из чернильно-синего в бледно-голубое. «Встаёт.» «Как твой поцелуйный дружок, да?» — ехидно отозвался внутренний голос. Славка со злостью швырнул чайный пакетик в мусорное ведро. Несколько капель тёмной жидкости брызнули на стол, растекаясь бурыми пятнами. Интересно, такого же цвета была кровь Лёхи? Он вышел во двор, вдыхая свежий предрассветный воздух. Птицы уже начинали своё утреннее пение — неуверенное, прерывистое, словно настраивали инструменты перед концертом. Трава, мокрая от росы, холодила босые ноги. Славка поёжился и направился к сараю. Работа. Единственное, что спасало его все эти годы. Вот и сейчас — нужно косить траву, чистить курятник, чинить этот чёртов забор. Может, хоть физическая усталость заглушит то, что бурлило в душе. Он взялся за грабли, собираясь сгрести вчерашнее сено. Но руки не слушались, пальцы словно стали чужими. Сено рассыпалось, выскальзывало из зубьев, а один раз он и вовсе выронил грабли, которые с предательским стуком упали на землю. «Что за хрень... что со мной.» Славка поднял инструмент, стиснув зубы так, что заныли челюсти. Соберись. Просто работай. Не думай. Но мысли возвращались, нахальные, как мухи в жаркий день. Лёха. Его взгляд. Его руки на плечах. Его шёпот: «Славик... ты такой красивый...» Красивый. Его. Парня. Назвал красивым. И что хуже всего — от этой мысли внутри разливалось предательское тепло. Славка с остервенением вонзил вилы в землю, отшвырнул грабли. Всё валилось из рук. Работы никакой не выйдет. Нужно проветрить голову, отвлечься. К чертям всё. Он быстро переоделся, выудив из комода старые джинсы и футболку, нацарапал записку матери: «Уехал на заработки в райцентр. Буду поздно. Не волнуйся.» И выкатил из сарая мотоцикл. В шесть утра деревня ещё спала. Только старик Егорыч выгуливал своего облезлого пса, да доярки спешили на ферму. Славка промчался по главной улице, подняв столб пыли. Мотор ревел, пытаясь заглушить бурю в его голове. Но даже рёв «Минска» не мог перекричать голос Лёхи, звучащий в ушах. «Может, вместе разберёмся?» Вернулся он поздно, уже в сумерках. Ездил в райцентр, болтался там весь день, пытаясь найти работу. Разгружал машины у магазина, таскал ящики с овощами, помогал чинить крышу на чьём-то сарае. Всё, лишь бы не возвращаться домой. Лишь бы не думать. Лишь бы не сталкиваться с Лёхой. Что он ему скажет? Как посмотрит в глаза? Деньги заработал, но немного. Главное — устал так, что еле стоял на ногах. Теперь бы только доползти до кровати и отключиться. Без снов, без мыслей, без этого жгучего стыда и странного волнения внутри. Но стоило ему переступить порог, как Андрюшка вылетел из комнаты, щурясь в полутьме коридора. — Славк! Ты чего так пропал? — в голосе мелкого звучал искренний упрёк. — Мы волновались! Славка устало прислонился к дверному косяку. — Работал, — коротко ответил он. — Косарей не хватало. Что такого? — Ты даже записку еле-еле нацарапал, — Андрюшка смотрел на него с подозрением. — И телефон не взял. Мама беспокоилась. Славка виновато опустил глаза. Его бегство выглядело именно бегством — поспешным, необдуманным. — Ты ужинал? — спросил Андрюшка, и Славка покачал головой. — Не голодный. — Врёшь, — уверенно сказал брат. — У тебя желудок урчит, я слышу. Мама щи оставила и котлеты. Иди ешь, я разогрею. Андрюшка повернулся, направляясь на кухню, и Славка внезапно заметил, как истончились его плечи, как хрупко выглядит его шея, обрамлённая слишком длинными, давно не стрижеными волосами. Такой маленький ещё. Такой хрупкий. Мелкий. Которого нужно защищать. А от чего сейчас? От собственного брата и его... этой дряни? — Славк, ты чего застыл? — Андрюшка обернулся, и в его глазах мелькнуло беспокойство. — Ты что, заболел? — Нормально всё, — Славка встряхнулся, отгоняя непрошеные мысли. — Просто устал. Он прошёл на кухню, где Андрюшка уже гремел кастрюлями. В доме было тихо, только ходики на стене отсчитывали секунды. — А мама где? — спросил Славка, опускаясь на табуретку. — У тёти Вали, — Андрюшка аккуратно налил щи в тарелку и поставил в микроволновку. — Они там какой-то травяной сбор делают. Мама сказала, вернётся часам к десяти. Славка кивнул и огляделся. На кухне было чисто, уютно — Лидия, несмотря на болезнь, всегда поддерживала порядок. На подоконнике — герань в глиняных горшках, на столе — вышитая крестиком скатерть, на стене — потемневшие от времени фотографии в рамках. Родительская свадьба. Отец ещё молодой, улыбающийся. Мать в простом платье, с букетом полевых цветов. И они с Андрюшкой — Славке лет пять, братишка совсем младенец, краснолицый, сморщенный. Тогда ещё всё было нормально. Правильно. Отец дома. Мать здорова. Никаких странных мыслей в голове, никаких запретных снов. — Славк, а что у тебя? — Андрюшка прервал его размышления, разглядывая брата с детской непосредственностью. — В смысле? — Славка нахмурился. — Ну, ты какой-то странный последнее время, — брат поковырял ногтем скатерть. — Дёрганый. И с Лёхой поссорился, да? Славка вздрогнул, услышав его имя. — С чего ты взял? — Ну, он заходил сегодня утром, спрашивал тебя, — Андрюшка не сводил с него внимательных глаз. — Я сказал, что ты в райцентр уехал. А он такой расстроенный был. И нос припухший, как будто ударили его. Славка почувствовал, как к щекам приливает жар. — Упал, наверное, — пробормотал он, отводя взгляд. — Да? — Андрюшка недоверчиво наклонил голову. — А синяк такой, знаешь, как от удара. — Откуда знаешь? — Славка старался звучать равнодушно. — Тебя-то никто не бил. — В книжке читал, — серьёзно ответил Андрюшка. — Про судебную медицину. Там всё расписано — как выглядят ушибы, синяки всякие. Славка хмыкнул, испытывая одновременно раздражение и нежность. У мелкого мозги не по годам. Впитывает всё как губка. Что бы сказал, узнав про… это? Микроволновка пискнула, и Андрюшка достал дымящуюся тарелку, осторожно ставя её перед братом. — Ешь, пока горячее, — сказал он с такой заботливой интонацией, что Славка невольно улыбнулся. Иногда казалось, что это тринадцатилетний брат старший, а не наоборот. Щи пахли так, что желудок немедленно отозвался голодным урчанием. Славка принялся за еду, стараясь не думать, не вспоминать, сосредоточиться на горячем наваристом бульоне, на хрусте капусты на зубах, на солоноватом вкусе. — И всё-таки, — не унимался Андрюшка, усевшись напротив, положив подбородок на скрещенные руки, — что у вас с Лёхой? Славка чуть не подавился. — Ничего, — он с преувеличенным вниманием размешивал сметану в тарелке. — Просто... занят был. Дел много. — Так за два дня и не нашлось ни минутки? — Андрюшка прищурился. — Хотя бы «привет» сказать? «Охренеть у него дедукция,» — подумал Славка, глядя на брата с невольным уважением. — Послушай, — сказал он, стараясь звучать убедительно, — ничего не случилось. Просто работа, усталость. Лёхе необязательно везде с нами таскаться. — Он не таскается, — возразил Андрюшка. — Он помогает. И рассказывает интересно. И вообще, он... хороший. Славка отвёл глаза, чувствуя, как горит лицо. — Хороший, — эхом повторил он. — Наверное. — Вы поругались? — не отступал Андрюшка. — Из-за чего? «Из-за того, что он меня поцеловал, а я сначала ему в морду дал, а потом сам полез целоваться.» — Да нет же! — Славка резко отодвинул тарелку. — Просто... проехали, ладно? Ничего не случилось. Андрюшка ещё раз внимательно посмотрел на него, но потом кивнул, явно не убеждённый, но решивший не настаивать. — Как хочешь, — сказал он, вздыхая. — Только он правда расстроенный был. И ты тоже. Славка не ответил, чувствуя, как у горла встаёт ком. Последнее, чего он хотел — это обсуждать с младшим братом свои... чувства? Да какие, к чёрту, чувства? Поломка в голове, вот что это. Гормоны. Издержки пубертата, или как там это называется в умных книжках. — Я спать, — сказал он, поднимаясь. — Устал как собака. Андрюшка кивнул, собирая посуду со стола. На его лице застыло странное выражение — смесь беспокойства и какого-то детского понимания, от которого Славке стало не по себе. Прошло почти двое суток с той ночи. Славка старательно избегал встреч с Лёхой. По хозяйству работал затемно, пока все спят, или уезжал в райцентр на заработки. Не хотел идти в деревне — мало ли, где его можно встретить. А в райцентре — раствориться проще. Но укрыться от собственных мыслей было невозможно. На третий день, когда он вернулся домой, Лидия встретила его у калитки, подозрительно всматриваясь в лицо. — Чего не спишь, мам? — спросил Славка, слезая с мотоцикла. — Поздно уже. — Тебя жду, — она поправила платок на голове. — Третий день не вижу. Как призрак — то приходишь, то уходишь. — Работы много, — пробормотал Славка, вкатывая мотоцикл во двор. — Сарай у Михалыча крыли. Там навалом дел. — Славочка, — Лидия положила руку на его плечо, и он замер, почувствовав, какая она лёгкая, почти невесомая, — что случилось? — Ничего, — он отвёл глаза. — Правда, ничего. Просто... устал. — Так ведь ты и раньше уставал, — мягко сказала она. — А теперь что-то новое. Я мать, вижу. Славка сжал зубы, чувствуя, как к глазам подступают предательские слёзы. Только разреветься не хватало. Семнадцатилетний лоб, ревёт как девчонка. — Всё нормально, мам, — прохрипел он. — Просто... работа, жара. Да и Зорька что-то хандрит, молока мало даёт. Лидия долго смотрела на него, словно видела насквозь. Потом вздохнула и кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Только знай, если что-то... если захочешь поговорить — я всегда рядом. Всегда, слышишь? Славка кивнул, не доверяя своему голосу. Почему-то простые материнские слова пробили его панцирь сильнее, чем все внутренние монологи последних дней. — Я тебя люблю, сынок, — добавила Лидия, легонько касаясь его лица. — Что бы ни случилось, помни это. «Что бы ни случилось... а если бы узнала? Продолжала бы любить? Или отвернулась бы, как Витькин отец, выгнавший сына из дома, когда узнал, что тот с парнем встречается?» Мысль была настолько страшной, что Славка отогнал её, не давая укорениться в сознании. — Спасибо, мам, — сказал он тихо. — Я тоже... ну, ты знаешь. Она улыбнулась, и её лицо на мгновение помолодело, напомнив ту девушку с фотографии, с букетом полевых цветов и робкой улыбкой. — Иди поешь, — сказала она. — Я щей наварила. И Лидия Петровна пирогов принесла, с яблоками. — Валентина, — машинально поправил Славка, и сердце ёкнуло. Бабушка Лёхи. — Ой, точно, Валентина, — Лидия легонько коснулась виска. — Совсем голова не варит. А сынок её... внучок то есть, Лёшенька, заходил. Кланялся тебе. Славка замер, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Нормальный такой мальчик, — продолжала Лидия, не замечая его состояния. — Воспитанный. Редко сейчас такие бывают. Лёха был здесь. Приходил. Искал его. Сердце заколотилось как сумасшедшее. — Он... что говорил? — выдавил Славка, стараясь звучать как можно более равнодушно. — Да ничего особенного, — Лидия пожала плечами. — Спрашивал тебя. Я сказала, что на заработках. Он расстроился. Сказал, что скоро уезжать, а вы ещё многое не обсудили. Славка сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту. — Когда он приходил? — Да с час назад, — ответила Лидия, направляясь к дому. — Сказал, что ещё загляне. «Загляне.» Славка на мгновение прикрыл глаза, сражаясь с нахлынувшими эмоциями. Страх. Стыд. И что-то ещё, опасное, колючее, но тёплое, разливающееся внутри при мысли, что Лёха придёт, что придётся с ним поговорить, посмотреть в глаза... — Знаешь, сынок, — голос матери вырвал его из задумчивости, — я думаю, Лёшенька скоро зайдёт. Мне кажется, ему очень нужно с тобой поговорить. Славка вскинул голову, пристально глядя на мать. Она что-то знает? Догадывается? Но в её глазах не было ни осуждения, ни неприязни. Только тихая забота, понимание и что-то ещё, чему он не мог дать название. — Может быть, — пробормотал он. — А я, это, пойду... почищу мотоцикл. Славке нужно было побыть одному, собраться с мыслями. Он обогнул дом и вышел к старой яблоне, тяжёлые ветви которой почти касались земли. Прислонился спиной к шершавому стволу, чувствуя, как кора впивается в лопатки даже сквозь футболку. Две недели. У Лёхи осталось две недели до отъезда. И потом... что? Всё закончится? Как будто и не было никогда? Или начнутся письма, звонки, постоянное ожидание и тоска? А если кто-то узнает? Если всплывёт... Славка ударил кулаком по стволу, чувствуя, как костяшки обжигает боль. Хватит. Хватит накручивать себя. Нужно просто поговорить. Объяснить. Что всё это — ошибка. Помутнение. Гормоны. Что угодно. Хотя он сам уже не верил в это. После той ночи, после того поцелуя что-то внутри него сломалось и собралось заново, но уже иначе. Как будто головоломка, над которой бьёшься часами, вдруг складывается сама собой, и ты понимаешь — вот оно. Вот что было не так всё это время. — Славка! Он вздрогнул и обернулся. Андрюшка стоял у калитки, держа в руках какую-то книгу. — Чего тебе? — спросил Славка, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Я это... — Андрюшка замялся, переминаясь с ноги на ногу, — я к Лёхе собрался. Книжку вернуть. Пойдёшь со мной? Славка замер, пристально глядя на брата. Тот смотрел слишком невинно, слишком старательно избегая его взгляда. Явно что-то задумал. — Зачем мне с тобой? — спросил Славка, подозрительно щурясь. — Сам дойдёшь. — Ну, Славк... — Андрюшка надул губы, всем своим видом показывая обиду. — Ты же знаешь, что мама не любит, когда я один хожу. — Ты уже не маленький, — отрезал Славка. — Справишься как-нибудь. — Ну ясно, — Андрюшка развернулся, всем своим видом выражая разочарование. — Значит, правда с Лёхой поссорился. Славка прикусил губу, сдерживая раздражение. Мелкий манипулятор, блин. — Не поссорился я, — процедил он. — Просто... дел много. — Ага, — Андрюшка пожал плечами. — Ладно, я пойду тогда. А то скоро темнеть начнёт. Он развернулся и, шаркая ногами, поплёлся к калитке. В его опущенных плечах читалось такое неподдельное огорчение, что Славка не выдержал. — Ладно, пойдём, — буркнул он. — Только быстро, туда и обратно. Улыбка, осветившая лицо Андрюшки, была слишком яркой для простой радости от компании брата. Славка нахмурился, но промолчал. Мало ли что творится в голове у этого тринадцатилетнего вундеркинда. Они вышли за калитку, и Славка поёжился, хотя вечер был тёплым. Внутри всё сжималось от мысли, что сейчас придётся встретиться с Лёхой. Посмотреть ему в глаза. Что-то сказать. — Славк, а ты что, правда Лёхе в нос врезал? — внезапно спросил Андрюшка, глядя прямо на брата. Славка споткнулся, едва не растянувшись на пыльной дороге. — Чего?! — он ошарашенно уставился на брата. — Ты откуда... что за хрень? — Ну, я видел его нос, — невозмутимо пояснил Андрюшка. — И твои костяшки. Ты же правша, и у него с левой стороны синяк. Да ещё и костяшки у тебя содраны. И вы оба какие-то... странные. Славка почувствовал, как пол уходит из-под ног. Мелкий сейчас догадается. Сложит два и два. Поймёт. — Да не бил я, — он попытался рассмеяться, но вышло хрипло и неестественно. — С чего ты взял вообще? — Славк, я же не дурак, — Андрюшка смотрел на него с каким-то странным выражением — не злость, не осуждение, а скорее... беспокойство? — Вы что-то не поделили. Он тебя чем-то обидел. А сейчас вы оба избегаете друг друга. И ходите как в воду опущенные. — Не опущенные мы, — буркнул Славка, отворачиваясь. — Значит, всё-таки подрались, — подытожил Андрюшка, и в его голосе звучало такое искреннее огорчение, что Славка растерялся. — Мелкий, это... взрослые дела, — выдавил он, не зная, что сказать. — Иногда люди... не понимают друг друга. Ссорятся. Потом мирятся. — И вы помиритесь? — Андрюшка вскинул голову, и его глаза блеснули надеждой. — Правда? Славка сглотнул, чувствуя, как сжимается горло. — Не знаю, — честно сказал он. — Но... попробую. Они шли дальше молча. Деревня погружалась в вечернюю дрёму — закрывались окна, слышался лай собак, на лавочках у забора сидели старики, неторопливо обсуждая последние новости. Дом Валентины Петровны показался из-за поворота — аккуратный, с ярко-зелёной крышей и белыми наличниками. У калитки они остановились, и Славка вдруг почувствовал, как у него потеют ладони и стучит в висках. Он сглотнул, пытаясь справиться с волнением. Андрюшка, словно почувствовав его состояние, легонько тронул его за руку. — Всё будет хорошо, — сказал он с серьёзностью, не по годам. — Просто... поговорите. Славка бросил на него удивлённый взгляд. Иногда ему казалось, что мелкий гораздо мудрее, чем должен быть в свои тринадцать. Калитка скрипнула, открываясь, и на пороге дома показалась фигура. Славка затаил дыхание, но это оказалась Валентина Петровна — маленькая, сухонькая, с выбившимися из-под платка седыми прядями. — О! — её лицо расплылось в улыбке. — Андрюша! Славочка! Заходите, заходите! — Здравствуйте, Валентина Петровна, — Андрюшка широко улыбнулся. — Я книжку Лёхе принёс. Ту, про звёзды. — Входите, конечно, — она распахнула калитку шире. — А Лёша-то у озера. Ушёл час назад, сказал, искупаться хочет. — У озера? — Андрюшка переглянулся со Славкой. — А можно мы... пойдём к нему? Книжку отдать. — Конечно, конечно, — Валентина Петровна кивнула. — Сходите, а то он говорил, до ночи просидит. Тоскует что-то. Славка почувствовал, как внутри всё сжимается. «Тоскует». Из-за него? Из-за всего этого? Или просто... об отъезде думает? — Пошли, — Андрюшка дёрнул его за рукав, и они развернулись, направляясь к тропинке, ведущей к озеру. — Там это... не заблудитесь? — окликнула их Валентина Петровна. — Темнеет уже. — Не заблудимся, — заверил её Андрюшка. — Мы дорогу знаем. Они шли по знакомой тропинке, мимо поля, через перелесок, вниз по склону. Вечернее солнце окрашивало всё вокруг в золотисто-розовые тона. В траве стрекотали кузнечики, над головой кружили ласточки, высоко в небе плыли перистые облака, похожие на разорванную ватную паутину. — Мне тут одна загадка не даёт покоя, — внезапно сказал Андрюшка, перепрыгивая через лужу. — Какая? — Славка был рад отвлечься от тревожных мыслей. — Вот смотри, — Андрюшка пожевал травинку, сорванную на ходу. — Допустим, ты ловишь рыбу. И вдруг на крючок попадается золотая рыбка. И говорит, что исполнит одно твоё желание. Что бы ты попросил? Славка хмыкнул. Мысли мелкого иногда текли совершенно непредсказуемо. — Ну... не знаю, — он задумался. — Наверное, чтобы мама выздоровела. Насовсем. Андрюшка серьёзно кивнул. — Я примерно так и думал, — сказал он. — А я бы попросил, чтобы она исполнила три желания. Потому что одно — мало. Славка невольно рассмеялся. — Шустрый ты, — сказал он, взъерошивая волосы брата. — И мозговитый. Только это не честно. Обходить правила. — Почему? — Андрюшка серьёзно посмотрел на него. — Если правила глупые, их можно обойти. Славка задумался. Эта простая детская логика почему-то заставила его вспомнить слова Лёхи. «Это нормально, Слав». Что, если всё, во что он верил до сих пор — просто набор «глупых правил»? Что, если можно жить по-другому? Они подошли к озеру, когда солнце почти село. Вода казалась тёмной, почти чёрной, только у самого берега отражая розоватое вечернее небо. У старых мостков, где они когда-то ловили рыбу, виднелась одинокая фигура. Славка сразу узнал его — даже в сумерках, даже на расстоянии. Лёха сидел, свесив ноги к воде, и смотрел вдаль. Сердце заколотилось так, что Славка невольно прижал руку к груди. Андрюшка бросил на него быстрый, понимающий взгляд. — Я это... — он замялся, — я, наверное, домой пойду. Книжку оставлю, а вы... поговорите. Ладно? Славка уставился на брата, чувствуя смесь паники и странной благодарности. — Ты что задумал, мелкий? — спросил он, нахмурившись. Андрюшка пожал плечами, глядя слишком честными глазами. — Ничего. Просто... вам надо поговорить. Я вижу. Славка сглотнул, не зная, что сказать. Он знает? Как может знать? Или это просто детское чутьё, ничего общего не имеющее с... с тем, что на самом деле? — Держи, — Андрюшка протянул ему книгу. — Передашь? А то вдруг он уедет, а я не верну. Славка механически взял книгу, чувствуя, как дрожат пальцы. — Не темно идти одному? — спросил он, цепляясь за практические вопросы. — Не темно, — Андрюшка уверенно кивнул. — Я дорогу знаю. Да и луна почти полная. Не заблужусь. Славка смотрел, как брат уходит, поднимаясь по тропинке, его фигурка всё уменьшалась и уменьшалась, пока не скрылась за холмом. Оставшись один, Славка почувствовал, как его захлёстывает волна паники. Что сказать? Как объяснить всё, что творилось эти дни? Он глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, и медленно направился к мосткам. Лёха не слышал его приближения — сидел, по-прежнему глядя на воду, такой одинокий, что сердце Славки сжалось от непонятного чувства. — Привет, — сказал он, останавливаясь в паре шагов. Лёха вздрогнул и обернулся. Его лицо на мгновение застыло, глаза расширились. А потом он медленно поднялся, не сводя взгляда со Славки. — Привет, — его голос звучал хрипло, будто он долго молчал. Они стояли друг напротив друга, и Славка чувствовал, как внутри всё сжимается от неясного, тянущего чувства. На скуле Лёхи виднелся выцветающий синяк — следствие того ночного удара. Губа, кажется, зажила, но Славке всё равно стало стыдно. Вот так встретиться на озере и сразу вспомнить, как бил его по лицу. — Андрюха книжку передал, — выдавил он, протягивая потрёпанный том. — Про звёзды. Сказал, боится, не успеет вернуть. Лёха кивнул, принимая книгу, но тут же положил её на мостки, не сводя глаз со Славки. — Спасибо, — сказал он. — Я... рад, что ты пришёл. Они снова замолчали, глядя друг на друга, словно не зная, что сказать. Вода тихо плескалась у мостков, в камышах квакали лягушки, над головой уже загорались первые звёзды. — Я... — начали они одновременно, и оба замолчали, неловко усмехнувшись. — Ты первый, — кивнул Лёха, и Славка сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту. — Я... — он замялся, подбирая слова. — Я прятался. От тебя. Эти дни. Лёха кивнул, не выглядя удивлённым. — Я понял, — сказал он тихо. — Я тоже... не знал, что делать. После той ночи. Они снова замолчали. Славка смотрел на воду, тёмную, с редкими бликами от поднимающейся луны. Такую же тёмную, как его мысли. — Я никогда... — он запнулся, не зная, как сформулировать то, что крутилось в голове. — Я никогда не думал, что... такое случится. Со мной. — Знаю, — мягко сказал Лёха, и Славка поднял голову, встречаясь с ним взглядом. В глазах Лёхи не было ни насмешки, ни превосходства — только понимание, от которого внутри всё переворачивалось. — Я тоже не думал. До прошлого года. — И как? — хрипло спросил Славка. — Как ты... с этим? Лёха помолчал, словно подбирая слова. — Сложно, — наконец, сказал он. — Очень. Сначала думал — пройдёт. Переболею, перерасту. Но не прошло. Потом... пытался узнать больше. Читал, искал информацию. — И... что узнал? — Славка подошёл ближе, чувствуя, как колотится сердце. — Что это... нормально, — Лёха смотрел ему прямо в глаза. — Что так было всегда. Во все времена, во всех странах. Что это не болезнь, не выбор, не... что-то плохое. Просто... так бывает. Примерно у десяти процентов людей. Славка опустил голову, чувствуя странную смесь облегчения и смятения. — У нас... не принято такое, — пробормотал он. — В деревне. Если кто узнает... — Я знаю, — Лёха вздохнул. — Поэтому и не давил. Не рассказывал никому. До той ночи. Они снова замолчали. Лёха осторожно сделал шаг ближе, и Славка не отодвинулся. Между ними оставалась всего пара десятков сантиметров — так близко, что можно было почувствовать тепло друг друга. — Прости, что ударил, — внезапно сказал Славка, глядя на синяк. — Я... испугался. — Я знаю, — Лёха улыбнулся уголком рта. — Я и сам испугался. Не думал, что решусь... на такое. Славка почувствовал, как к щекам приливает жар. Воспоминание о поцелуе вспыхнуло с новой силой, заставляя сердце биться быстрее. — У меня две недели осталось, — тихо сказал Лёха. — До отъезда. Славка кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Две недели. Четырнадцать дней. А потом — разные города, разные жизни. — Знаю, — прохрипел он. — Я думал об этом. — И? — Лёха смотрел на него с тревогой и надеждой одновременно. — Что... мы будем делать? Славка поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Какой простой вопрос. И какой сложный ответ. — Я не знаю, — честно сказал он. — Я запутался, Лёх. Я... никогда не думал, что такое может быть. Со мной. Я пытался... не быть таким. — Я понимаю, — в голосе Лёхи звучало такое глубокое понимание, что Славка почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — Правда, понимаю. Я сам через это прошёл. Отрицание, злость, страх... — Как ты... справился? — спросил Славка, и слова дались ему с трудом, словно он проталкивал их сквозь узкое горлышко бутылки. Лёха задумался, глядя на воду. — Не знаю, — наконец, сказал он. — Просто... однажды понял, что устал бороться с самим собой. Что проще... принять. Это как... как цвет глаз, знаешь? Не выбираешь ведь. Славка медленно кивнул, обдумывая его слова. В них была какая-то простая, но глубокая правда. Не выбираешь. Как цвет глаз. Как рост. Как голос. Просто... есть. — Послушай, — Лёха осторожно коснулся его руки, и Славка не отдёрнулся, чувствуя, как от этого прикосновения по телу разливается тепло. — Я не прошу... ничего. Правда. Просто... давай не будем терять эти две недели. Я не хочу уезжать, зная, что мы... вот так разошлись. Славка смотрел на него, чувствуя, как что-то внутри медленно, но верно ломается. Стена, которую он выстраивал годами, кирпичик за кирпичиком, — рушилась, оставляя его беззащитным, открытым, но странно... свободным? — Ладно, — сказал он тихо. — Давай... попробуем. Я просто... боюсь. — Чего? — так же тихо спросил Лёха, не отпуская его руку. Славка долго молчал, собираясь с мыслями. — Всего, — наконец, выдохнул он. — Что узнают. Что будет, когда ты уедешь. Что... я действительно такой. Что это не пройдёт. Лёха осторожно переплёл их пальцы, и Славка вздрогнул от этого простого, но такого интимного жеста. — Я тоже боюсь, — признался он. — Но... может, стоит попробовать? Просто... быть. Пока можем. Славка смотрел на их переплетённые пальцы, такие разные — его загорелые, с мозолями и заусенцами, и Лёхины — немного бледнее, с длинными музыкальными пальцами. И почему-то этот простой жест казался более интимным, чем тот поцелуй под тополем. — Хорошо, — сказал он, поднимая голову и встречаясь с взглядом Лёхи. — Давай попробуем. Лёха улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Славки перехватило дыхание. Надежда? Нежность? Что-то ещё, чему он боялся дать название. — Спасибо, — тихо сказал Лёха, и его пальцы чуть крепче сжали руку Славки. — Правда, спасибо. Они стояли на мостках, держась за руки, глядя в глаза друг другу. Над озером поднималась полная луна, серебря воду и превращая ночь в сказку. Где-то вдалеке заухала сова, в камышах всё так же квакали лягушки. Обычная летняя ночь в Кувоеве. Но для двух семнадцатилетних парней, стоящих на старых мостках, это была ночь, которая навсегда изменила их жизни. Лёха осторожно, словно боясь спугнуть, поднял руку и коснулся щеки Славки. Тот вздрогнул, но не отстранился. Этот жест, невинный и нежный, словно завершал то, что начал тот отчаянный, яростный поцелуй. — Можно? — шепнул Лёха, и Славка, помедлив мгновение, кивнул. Их губы встретились — легко, осторожно, без прежнего отчаяния. Этот поцелуй был совсем иным — мягким, изучающим, спрашивающим. Славка чувствовал, как внутри разливается тепло, как растворяется тяжёлый ком, который сидел в груди с той самой ночи. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Славка смотрел на Лёху, чувствуя странную смесь страха и облегчения. Словно долго бежал и, наконец, остановился, переводя дыхание. — Не жалеешь? — спросил Лёха, нервно облизывая губы. Славка помедлил, прислушиваясь к себе. Жалеет ли? Страшно — да. Непривычно — да. Но жалеть... — Нет, — сказал он, сам удивляясь своей уверенности. — Не жалею. Лёха просиял, и его улыбка была такой светлой, такой искренней, что Славка невольно улыбнулся в ответ. Впервые за долгое, очень долгое время он чувствовал что-то, похожее на... счастье? Надежду? Свободу? Они сели на край мостков, свесив ноги над водой. Плечом к плечу, рука к руке. Говорили обо всём — о детстве, о школе, о музыке, о книгах. О том, как впервые поняли, что они «не такие». О своих страхах, о своих надеждах. О том, что будет, когда Лёха уедет. — Я буду писать, — сказал Лёха, сжимая его руку. — И звонить, если сможешь. И... может, ты приедешь? В Питер? Славка задумался, глядя на тёмную воду. Питер казался таким далёким, другим миром. С высокими домами, каменными набережными, толпами людей. А здесь — деревня, хозяйство, мать, Андрюшка. — Не знаю, — честно сказал он. — Хочу. Но... не знаю, как получится. Лёха кивнул, не настаивая. В этом жесте было столько понимания, что Славка почувствовал, как внутри разливается тепло. С Лёхой было... легко. Несмотря на все страхи, на все сомнения, на всю сложность ситуации. — Что мы будем делать, Лёх? — спросил Славка, глядя на звёзды, отражающиеся в тёмной воде. — Эти две недели. — Жить, — просто ответил Лёха. — Просто... быть вместе, когда можем. Не торопиться, не форсировать. Просто... узнавать друг друга. Нормально, без всей этой... ерунды в голове. Славка кивнул, чувствуя, как что-то внутри отпускает. Да, именно это ему и нужно было услышать. Не обещания, не клятвы, не планы на далёкое будущее. Просто... жить. День за днём. Не пытаясь объять необъятное. — Хорошо, — сказал он, и его голос звучал увереннее, чем он сам ожидал. — Давай... жить. Они сидели на мостках до глубокой ночи, разговаривая, смеясь, иногда просто молча глядя на звёзды. И когда Славка, наконец, пошёл домой, он чувствовал себя иначе. Словно что-то внутри него, долго болевшее, нарывавшее, вдруг прорвалось и начало заживать. Словно тяжёлая ноша, которую он нёс годами, вдруг стала легче. Он знал, что впереди — множество вопросов, множество страхов. Знал, что не всё будет гладко, не всё будет просто. Знал, что придётся скрываться, лгать, бояться. Что через две недели Лёха уедет, и что будет потом — одному богу известно. Но сейчас, шагая по ночной дороге, чувствуя, как ветер ерошит волосы, он был... спокоен. Впервые за долгое, очень долгое время Славка Паков чувствовал себя не сломанным, не больным, не проклятым. А просто... собой? Дома было тихо. Андрюшка, должно быть, уже спал. Славка осторожно прошёл в комнату, стараясь не скрипеть половицами. Брат действительно спал, свернувшись калачиком, подложив руку под щёку. На тумбочке лежала раскрытая книга — не та, про космос, а какая-то другая, с закладкой на середине. Славка осторожно взял книгу, собираясь закрыть и убрать. И замер, увидев название: «Подростковая психология. Принятие себя и других». Сердце пропустило удар, и он машинально пролистал несколько страниц. Одна из них была загнута, и на полях карандашом было написано: «Человека делает человеком способность любить». Славка медленно закрыл книгу, чувствуя, как горло сжимается от непонятного чувства. Андрюшка. Его мелкий, мозговитый, удивительный брат. Знает ли он? Догадывается ли? Или это просто... совпадение? Он аккуратно положил книгу на тумбочку и лёг на свою кровать, глядя в потолок. В голове крутились слова Лёхи, воспоминания о их разговоре, о их... поцелуе? Да, поцелуе. Уже без стыда, без отрицания. Просто — факт. Он, Славка Паков, семнадцати лет от роду, поцеловал парня. И это было... хорошо. Правильно. Как будто всю жизнь шёл не в ту сторону, а теперь, наконец, развернулся и увидел настоящий путь. За окном, в черноте августовской ночи, мерцали звёзды. Такие же, как в той книжке про космос, которую Лёха дал Андрюшке. Такие же, как тысячи лет назад. Равнодушные к человеческим страданиям, к человеческим радостям. Просто — существующие. И Славка, глядя на них сквозь приоткрытую занавеску, думал — может, в этом и есть вся суть? Просто быть. Просто жить. Не по чужим правилам, а по своим. Не пытаясь сломать себя, подогнать под чьи-то ожидания. Впервые за долгое, очень долгое время Славка Паков засыпал без кошмаров, без терзающих мыслей, без желания содрать с себя кожу. Впервые — с лёгкой улыбкой на губах и странным, тёплым чувством внутри, которому он пока не мог, не решался дать имя.