Save me.../ Спаси меня...

Следующие сутки для Чимина тянулись странно и двусмысленно. С одной стороны, его будоражила, сводила с ума мысль о предстоящем гоне Мин Юнги. Любопытство — животное, низменное — грызло его изнутри. Каким он будет? Каким станет его ранее холодный, расчетливый муж, когда инстинкт сотрет все наносное, оставив лишь голую, первобытную сущность? Тот единственный раз, когда Юнги проводил с ним течку, альфа показал себя богом секса. Ой божечки… Я стесняюсь спросить, а это какая именно религия, где такие боги!? Кому на колени, а точнее перед кем вставать то… Да и после, он ни разу не перешёл грань. А нашему эмоциональному наркоману, до коликов в правой пятке хотелось… Увидеть, ощутить своего мужчину в амплуа: «Я монстр. Хищник. Мафия. Альфа.» Ебанутый вкус. Что поделать. Хоть Чимин и вылез из своей ямы, и казалось бы, сиди и радуйся, что всё нормально, нет… От таких зависимостей быстро не отходят. А здоровые отношения, что!? Правильно. До усратушки, скучные. И Чимин знал, с Юнги не будет скучно, хотя бы из-за его стиля и образа жизни. Поэтому наша прекрасная, омега, ждал. Во время течки, Юнги предугадывал малейшие желания, удовлетворял все капризы, окутывал такой заботой и вниманием свою омегу, что у Чимина до сих пор кружилась голова от воспоминаний, а член то и дело дергался. Мысль, что в гоне этот человек, эта стихия, станет еще мощнее, еще безудержнее, заставляла кровь струиться по венам густым, сладким ядом. А с другой стороны, как червяк, вылезший после дождя, выполз вопрос о детях. Он застал Чимина врасплох, заставив перерыть стол и найти тот самый, пыльный контракт. Он изучал его снова и снова, вчитываясь в каждый пункт, но ничего. Ни строчки о наследнике, ни намека на продолжение рода и не запланированную беременность. И этот пробел рождал в душе глухой, неприятный вопрос. Почему? Почему такой педантичный и продуманный мафиози, чье состояние казалось неисчислимым, как листья в лесу, упустил такой «маленький нюанс»? Если был прописан гон и течка, если вероятность забеременеть всё таки была ... почему он не обезопасил себя? Неужели считал, что Чимин бесплоден? Но это был лишь сбой, временный гормональный хаос. И Юнги знал. Знал потому что Пак, в свое время прошел полное обследование, прям на кону подписания контракта. Или... он не планировал, что их брак продлится так долго? Может, он в принципе и намеревался проводить с ним течку? Чимин откинулся на кровать, закрыл глаза. «Самый верный способ привязать к себе человека — дать ему наследника. Особенно если твой муж, хоть и липа — глава империи. Почему ты Мин Юнги проигнорировал этот риск? Был уверен, что я не очухаюсь и не пойду на такое!? Да я бы и не пошел… Наверное…» — Вопрос повис в воздухе, а точнее в мыслях безответный и раздражающий. На тумбочке, как насмешка, лежал тот самый пакетик с таблеткой. Чимин взял его, повертел в пальцах. До его естественной течки оставалась неделя-две, не больше. Он никогда не был примерным омегой в вопросах циклов, а после последнего сбоя и вовсе перестал что-либо отслеживать. Что поделать, он был занят более важными вещами — типа выживания и паники и этого, пиздостраданий, во. Внезапная мысль залетела в голову, но к сожалению влетев с одной стороны, разьебалась о другую сторону сознания и потекла в душу: «Может он бесплоден? Это было бы логично. Зачем беспокоиться о том, чего физически не может быть.». Чимин сел. К его легкому удивлению, эта мысль взволновала. Они не говорили о детях никогда, но сейчас… Сейчас это, казалось стало важным. Они обсудили многое, вроде Юнги стал открыт, ну в рамках, естественно, разумно-допустимой информации для супруга, но всё же. Дети, это же прямое будущие их отношений. Контракт, с его слов, уже не имел и капли веса в направлении «сроков», но дети!? «Да к черту!» — резко подумал он и, не дав себе передумать, заглотил таблетку, запив водой из стакана. —Пусть для начала приедет, а я уже буду в самом пике. Пусть знает, на что подписался. А там и поговорим! Он врубил музыку погромче и направился в ванну. Долгая, роскошная ванна с дурманящими маслами, скраб для тела с белым гранатом... Чимин готовился. Тщательно, кропотливо, как к главному выступлению на сцене жизни Юнги. Возбуждение нарастало, возможно, подогреваемое мыслью, что таблетка уже начала действовать, хотя она, бедолага, еще даже не успела дойти до желудка. Высушившись и обернувшись в полотенце, он уселся на кровать, нанося лосьон. Мысли путались, уносясь далеко-далеко. Ему дико хотелось играть, дразнить, провоцировать. Он наделал кучу откровенных фото в новых кружевных трусиках и ремнях на бедрах, но не отправил ни одного. Сейчас, зная, что гон уже на подступах, лучше не искушать судьбу. «Мало ли, сорвется стоп-кран в самолете и альфа разнесет салон. Или трахнет другую омегу…» — сам от себя сморщился. А вот и не надо, думать что попало, сиди там, втирай в себя кремушки Чиминка. Затем он достал ту самую коробочку — с его новыми «друзьями». Взяв анальную пробку среднего размера, он с насмешкой посмотрел на нее. «Ну что, подружка, пора за работу. Я вытрахаю тебя, Мин Юнги. Ты мне должен за пижаму со слонятами. Придется отработать». Кстати об этом, секс шоп, похудел на несколько позиций как и счет Чимина. Он потратил порядка 6 часов на выбор нижнего белья и ремней, а так же подобрал «подружек», ему даже в какой-то момент стало дурно, но парень оказался крепким. Обильно смазав ее лубрикантом, он медленно, с наслаждением ввел в себя. Ощущение наполненности, легкого давления заставило его выгнуться и тихо застонать. Ох и шалун… Юнги, лети уже домой. Эту ночь он провел с пробкой внутри, поскуливая и постанывая во сне, намеренно ерзая, но строго запретив себе мастурбировать. Это было частью подготовки. Или просто изощренной формой мазохизма, кто его разберет. Следующий день начался рано. Душ, снова борьба с желанием, завтрак. Юнги должен был приехать к вечеру. Чимин тайком подслушал, как Чонгук отдавал распоряжения охране, и усмехнулся про себя: «Паршивец. Из дома всех разогнал. Похоже, будет жарко.» Чонгук заглянул к нему на кухню. — О, кунфетулик, ты уже проснулся? — спросил он, садясь напротив. Чимин сиял, как кот, нагревшийся на солнце. — Вот это от тебя запах... — Чонгук свистнул. — Хочешь, чтобы босс с порога с ума сошел? Ему бы поторопиться. — Ну а что я могу поделать? У него гон, — развел руками Чимин. — Да мы уже в курсе, — усмехнулся Чонгук. — Надеюсь, ты будешь бойким солдатом в этой войне. — Чон сжал кулак, словно реально желая ему «удачи в бою». — Ты не нагнетай! — Глазки лукаво закатились, а губы… Ох, эти губы уже были готовы к бою. К обезвреживанию самого главного снаряда. — Я не нагнетаю. Ну, поговорим об этом после, если захочешь. Я поеду в салон, Феликсу назначили капельницы. А ты занимайся домашними делами. Подготовкой, — он сделал ударение на последнем слове. В этот момент мимо них пронесли холодильник. Чимин удивленно поднял бровь. — Холодильник? — Холодильник, — кивнул Чонгук. — Потому что сил у тебя, мой дорогой, хватит дойти только до него и дай бог сил, до ванной. И поешь хорошо. Хотя... может, лучше не ешь. Не знаю, что тебе посоветовать. Чонгук, конечно, был неподражаем в своей роли адвоката дьявола и главного по черному юмору. Сколько раз я просила дать ему Оскар? Чимин хотел было поехать к Джину, но передумал. Весь день он так и провел в приятном, возбужденном ожидании. Сделал укладку, легкий макияж, снова вставил, но уже другую, красивую черную пробку с рифленым узором и стальным сердечком, надел те самые ремни на бедра и тонкий черный шелковый халат, почти не скрывавший его готовности. И ждал. А это оказалось сложнее.

***

Мин Юнги вернулся вечером. Он вошел в дом — тихий, пустой, как он и приказал, — и ощутил, как последние нити контроля лопаются. Дорога, три дня без него, лекарства, сдерживающие гон... все это создавало внутри него вулкан, готовый взорваться. Он был взъерошен, уставший, и от него исходила почти звериная энергия. Ему нужно было только учуять его запах... Дом пах свечами, маслами и... им. Сиренью. Томной, густой, соблазнительной. Он прошел вглубь, не видя Чимина, и направился прямиком в душ. Нужно было смыть дорогу. Взять паузу. Не убить его в первую же секунду. Естественно, голодом и членом. И тут, сквозь пар, он появился. С бокалом вина в руке, с насмешливым блеском в глазах, в этом чертовом халате, который скрывал ровно ничего. — Надо же, какие люди вернулись домой, — проронил Чимин, ставя бокал на раковину и проводя пальцем по краю. Юнги развернулся к нему. Вода окатила его мощные плечи, сбегая по напряженным мышцам. Взгляд был свирепым, диким. — Чимин, не провоцируй, — его голос был низким предупреждающим рыком. — Отчего же? — омега сделал шаг вперед. — Когда у меня была течка, ты примчался. Сказал, что прямо из Японии бежал под дождем. Я тоже тебя ждал, мой дорогой альфа. Он развязал халат, открыв взгляду альфы всю его «подготовку»: кружевные трусики, ремни на бедрах, подчеркивающие линию, и... обещание – подготовиться. Юнги зарычал. По-настоящему, из самой глубины груди. — Иди сюда. Иди. Сюда. — Не терпится? — дразнил Чимин, подходя ближе. — Я трое суток с ума без тебя сходил. Чимин, не провоцируй. Если я слечу с катушек... — он не договорил, но в его глазах читалось обещание хаоса. — И что будет? Разорвешь меня? — Чимин скинул халат полностью и вплотную подошел, положил ладони на его мокрую грудь, прикоснулся губами к шее, вдохнул его запах — спелую вишню, табак и нечто древесное, темное, что теперь пахло чистым огнем. — Как же ты охуенно пахнешь... Это было похоже на щелчок. На спусковой крючок. Юнги срывается с петель, его рука впивается в затылок Чимина, и его поцелуй — это не поцелуй, а наказание, поглощение, акт агрессивного обладания. Он прижал омегу к холодной кафельной стене, и Чимин шумно выдохнул от удара. — Тише, тише, зверюга, — шепнул он, глядя в раскаленные черные угли его глаз. — Нежнее. Я же все-таки хрупкая омега в твоих могучих руках. — Да блядь, Чимин... — зарычал он, и его голос прозвучал как скрежет камней. Внутри альфы все закипало и омега не мог не чувствовать, эту едва сдерживаемую мощь. Он резко развернулся к нему задом, плотно прижимаясь ягодицами к его вздыбленному члену. Выгнул спину, демонстрируя ремни и ту самую пробку с изящным стальным сердечком. Юнги взглядом, полным ярости и вожделения, скользнул по его телу. — Да ты, блядь, издеваешься надо мной... еще ремни эти надел... Я разорву тебя прямо в них! Но Чимин только закатил глаза от наслаждения, а когда крупная, мокрая ладонь альфы легла на его ягодицу, а пальцы впиваются в плоть он издал звук, сродни блаженного рычащего стона. Импульсы внизу живота омеги, откровенно намекали на готовность быть взятым, растерзанным этим альфой. Это было больно, томно, голодно и это было идеально. Юнги наклонился, его дыхание обожгло влажную кожу у самого уха. — А нужно быть плохим Чима, хрупким, но плохим! Шлепок! Звонкий удар по мягкому месту заставил Чимина всхлипнуть, а по спине пробежала судорога сладострастия. — Ммм, хочешь, чтобы я был плохим? — выдохнул он, уже теряя нить здравомыслия. — Буду плохим. Для тебя мой альфа, я буду исчадьем ада. — Молодец, — прорычал Юнги, и в его голосе сквозь хрип пробралась одобрительная нотка. — Ты будешь самым плохим мальчиком в эти дни. Моим мальчиком. Пальцы альфы нашли теплый металл пробки. Он слегка провернул ее, наслаждаясь тем, как тело омеги тут же отозвалось судорожным сжатием и тихим стоном. — Юнги... — простонал Чимин. Его мольба осталась без ответа. Только действия. Жесткие, решительные. Один толчок. Второй. На третьем, резком и глубоком, он выдернул пробку, и Чимин вскрикнул не от боли, а от освобождения и пустоты. Он сам потянулся к члену альфы, возбужденному, напряженному и пульсирующему, с мокрым, похотливым звуком сам вогнал его в себя до самого предела. Мир сузился до точки — до жгучей, растягивающей боли-наслаждения, до запаха вишни и табака, смешавшегося с его собственной, начинающей бродить сиренью, до рева, который вырвался из груди Юнги. И тут понеслось. Гон — это не просто желание. Это цунами, сметающее все на своем пути. Это природный инстинкт, требующий метить, обладать, заполнять. Сознание Юнги затуманилось красной пеленой, оставляя лишь базовые импульсы: Взять. Держать. Трахать. Мой. Он выдернул себя из Чимина, грубо наклонил, развел его ноги шире и снова вошел, уже под другим углом, прижав его лицом к стене. Чимин ничего не видел, только чувствовал — каждый мускулистый толчок сотрясал его до костей, разжигал изнутри. Его собственная течка, спровоцированная таблеткой и этой яростной близостью, почти проснулась, накрывая волной томного, удушающего сладкого аромата. — Юнги... у меня... — попытался он предупредить, но альфа лишь глубже вошел в него, заглушив слова стоном. — Знаю, — прохрипел он ему в ухо, его движения становились еще более неистовыми, животными. — Черт, Чимин, я знаю... Чувствую твою течку, чертёныш… Ты весь мой! Он больше не разговаривал. Он рычал. Шипел. Прикусывал кожу на его шее, плече, оставляя красные, но не прорывающие кожу метки. Он поднял его, не выходя из него, и, держа на весу, понес в спальню, но не донес. Упал на колени посреди пути, на мягкий ковер в коридоре, и продолжил там, с еще большей яростью, как будто пытался впечатать его в пол. Чимин плакал, смеялся, царапал ему спину, терял сознание от переизбытка ощущений и приходил в себя от новых, еще более мощных толчков. Его спина и задница пылали алым пламенем из-за трения о ворс, но было похуй. Они не помнили, как оказались на кровати. Юнги перевернул его на живот, приподнял за бедра, одним движением стянул до боли ненавистные ремни и вновь вошел, теперь поглубже, чем когда-либо. — Чей? — его голос был чужим, низким и хриплым. — Твой! — выл Чимин, захлебываясь слезами и слюной. — Твой, Юнги, твой! В какой-то момент, сквозь пелену слез и других жидкостей, омега открыл глаза и ощущение спермы в глотке заполняло его не пуще сладости в анусе. Юнги трахал его в рот, вталкиваясь до рвотного рефлекса, резко выходил и снова. Чимин давился, уголки губ ныли, горло болело и сжималось, но он смотрел на него снизу вверх и пальцами, лишь сильнее сжимал упругую задницу мужа, подталкивая его глубже. Зубы цепляли чувствительную плоть, но альфа не прекращал, не делал замечаний, он продолжал смотреть в эти опьяненные течкой и феромоном глаза, блядские губы, что распухни, были алыми и влажными, и тонул. Мало. Им обоим было мало. Это был танец двух животных, потерявших человеческий облик. Юнги показывал свое дно — ту самую темную, хаотичную сторону, которую всегда так тщательно скрывал. Тем более от Чимина. Страх показаться животным, сменился желанием того самого животного — быть. Но даже в этом безумии, в этом урагане инстинктов, сквозь красный туман в его мозгу пробивалась одна ясная, незыблемая мысль: «Чимин. Мой Чимин. Не сломать. Не навредить. Любить. Обладать. Не травмировать.» И потому его хватка, будучи железной, не ломала кости, хотя он мог. Его укусы, будучи болезненными, не рвали плоть. Его ярость была направлена не на уничтожение, а на абсолютное, тотальное обладание. Пусть и грубое, но не уничтожительное. Он покрывал его всего своим запахом, своим телом, своим семенем, снова и снова, как будто пытаясь навсегда впитаться в его ДНК, и прошить его в своё. В какой-то момент Чимин понял, что они лежат на полу, а над ними — перевернутый мир ножек кровати. Он не помнил, как они сюда переместились. Его тело горело, течка бушевала внутри, требуя больше, глубже, жестче. И Юнги давал. Он был неутолим. Его гон и течка Чимина слились в один бесконечный вихрь, где не было времени, стыда или усталости. Было только тело альфы, впивающееся в тело омеги, и два голоса — рев и стон — сливающиеся в одну древнюю, как мир, песню. Юнги, полностью потеряв контроль, прижал его к полу, всей тяжестью обрушившись на него, и, войдя в него в последний раз в этом залпе, прошептал прямо в губы, срывающимся от страсти голосом: — Моя... Моя сирень... Никогда не отпущу... И Чимин, глядя в его безумные, по-звериному сверкающие глаза, понял, что это не угроза. Это была молитва. Признание. И он, заливаясь слезами от переполнявшего его чувства, ответил: — И не смей. Никогда Юн… я твой… Похоже, война только началась. И Чимин, уже на передовой. Страсть вышибла все понятия приличия, оставив лишь жажду. Жажду обладать и быть поглащенным. Но впереди был пиковый момент, тот самый, который бессознательно желала Чимин, и в крупицах сознания сдерживал Юнги.