Не про войну, друг

Абелю в эту ночь совершенно не спится тоже.

+++

До дома он добрался, когда уже стемнело, зябко кутаясь в форменную куртку и пошатываясь от усталости, пиная впереди себя то один, то другой придорожный камешек. Добрёл до своего зелёного забора, укрытого за кустами жасмина, почти неслышно открыл защёлку низенькой калитки, прошёл через неё и также тихо притворил, оглядывая родной дворик и дом, кое-где оплетенный клематисом. Тут будто ничего и не поменялось с его отъезда. Вот лавочка неподалёку от калитки, где в детстве они с Лоном и Анной устраивали посиделки до позднего вечера, а рядом с ней - цветущий шиповник. Вот пионы и ирисы под окнами, вот клумба, усеянная тюльпанами, нарциссами, крокусами и виолами. Ждут своего часа распускаться флоксы и лилейник, люпины, гиацинты и аквилегия. Всё аккуратно подвязано, подстрижено и прополото заботливыми руками матери. Сколько Бель помнил себя, цветы всегда поддавались ей, профессиональной садовнице, и были послушны её рукам, а она окружала их почти материнской заботой и любовью. Воздух был наполнен цветочными ароматами, и именно так, сладко и нежно, пах его дом. Окна в доме были занавешены, но через шторы пробивался-таки тёплый свет, ложился уютной жёлтой полосой на скамейку и цветы под окном. Абель поднялся на крыльцо, хотел было открыть дверь, но та не поддалась, лишь тихо звякнула внутри защёлка, и в полоске света мелькнула тень движения в доме. И только Бель спрыгнул с крыльца и хотел постучать в это самое окно, как с характерным щелчком открылся замок и в щёлку двери выглянула его матушка, Поллет Фарбер. Так они и встретились впервые с его отъезда: он стоял у окна с занесённой для стука рукой, а она выглядывала в щёлку двери, и оба были будто бы ошарашены появлением друг друга, пока Поллет - среднего роста женщина в махровом халате поверх домашнего платья, полноватая, мягкая, со светлыми волосами и такими же как у Беля веснушками на щеках - не открыла спешными движениями замок и не сбежала с крыльца прямиком к нему. Бель только и успел сделать навстречу ей два шага и раскрыть руки для этого объятия, как к нему подбежали, расцеловали в обе щеки, обхватили пухлыми тёплыми руками и теперь крепко держали, и он чувствовал её почти позабытый запах и дрожь в теле, а потом вдруг услышал от матери всхлип - и тут его окатило волной стыда. Конечно, ведь в Манрил уже месяц как приехал Рени Огдел, и Фриц Штибельц с Жаном Макклеем уже две недели как были дома, и Нил, и Отис Тьери вернулись к семьям, а Поллет, бедная Поллет, всё ещё довольствовалась лишь письмом от своего непутёвого Абеля, что он де находится в госпитале вместе с Лондоном, не имеет серьёзных ранений и вскоре тоже осенит родной город своим присутствием... И вот очередной поезд с отпущенными военными приходил сегодня, но его, Абеля, так и не было дома, а она ведь в очередной раз ждала его с раннего утра и до ночи... Так они и стояли теперь добрую четверть часа, растерянный и бледный Абель, худой и высокий, и измождённая, но испытывающая счастливое облегчение Поллет, доходящая ростом ему до подбородка, крепко обнимающая своего единственного ребёнка, живого и целого. +++ В отличие от отца Лондона, Поллет не стала расспрашивать Беля, что да как там было на фронте, вместо этого наскоро убрала вязание и только что пересаженный цветок, навела чистоту, постелила скатерть, накрыла на стол и сама устроилась напротив него на стуле, оперевшись на столешницу локтями и глядя почти завороженно. - Мой ласковый, милый бельчонок, как же ты похудел, - вздыхала она, и будто бы становилась отражением всего сочувствия мира. Она жалела его, и волей неволей он сам впервые за долгое время начинал жалеть себя, и от этого чувства будто бы становилось всё тяжелее и хуже. Кое-как натягивая улыбку, он проглотил последние ложки щедро умасленного лапшичного супа с курицей, поблагодарил её, теперь уже сам крепко обнял, чмокнув в щёку и отправился в свою комнату, спать.

+++

Теперь он сидел в темноте у себя в постели, и новая загвоздка заключалась в том, что спать него совершенно не выходило. Раньше, ещё до войны, он любил читать до позднего вечера, а то и до ночи, поэтому рядом с кроватью на тумбочке у него стоял ночник. Теперь он терпел поражение за поражением в попытке этот ночник выключить. Какая глупость бояться темноты, он отучился от этого страха ещё в детстве, но вот ему девятнадцать лет, он выключает свет, ложится в постель, укрывается одеялом, закрывает глаза - и не может выдержать так и пяти минут. Первым делом, после двух вдохов и выдохов, на грудь будто начинает что-то давить. Дышать становится тяжелее и вместе с тем хочется делать вдохи чаще. Потом быстрее начинает биться сердце. За несколько секунд оно разгоняется так, будто он бежит без остановки многокилометровый кросс, стук его отдаётся в ушах вместе с поднимающимся белым шумом. Ко лбу и щекам подкатывает горячая волна, как будто он краснеет от стыда, тут будто бы действительно становится стыдно и вместе с тем находит страшная тошнота и помутнение. Он пытается дышать глубже, усилием воли удерживает себя на месте, пережидает, пытается считать, пытается представить другие обстоятельства: летние луга Манрила, где они с Лондоном пасли овец и дремали под солнцем, их общий на троих домик на дереве, сад в поместье Атталей, дом Бэллов, госпиталь, военный лагерь, окопы, полевой медблок, где он спал у постели мечущегося в горячке Лондона... Воздуха нет. В горле ком, на груди тяжесть... не вдохнуть, в ушах нестерпимо шумит... всё тело в огне, жарко, больно!.. - он вскакивает на постели, с отчаянным, громким всхлипом вдыхая ртом воздух, молниеносным движением включает свет и слетает на пол. Прячется за углом кровати, гнёт голову ниже, чтобы не застрелили в окно, дышит глубоко и часто, оглядывается, будто не помнит, где он и кто... Из горла вырывается ещё один всхлип. Из глаз льются горячие слёзы. Наконец-то получается дышать, но так нестерпимо хочется плакать, просто невозможно это сносить, никак не возможно сдержаться... Абель плачет громко, навзрыд, стягивает с постели подушку на пол, утыкается в неё лицом, чтоб хоть немножко это приглушить, и страшно воет, рыдает, деря наволочку пальцами. Неужели теперь так и будет? Неужели у него не получится теперь мирно спать?! Раздаётся стук и испуганный, взволнованный голос матери за дверью: - Абель? Абель, с тобой всё в порядке?! Почему ты кричишь? Она дёргает ручку, но Бель предусмотрителен, он закрыл дверь на замок с вечера. - Всё нормально, спи, мам! - он почти кричит на неё и пытается вновь взять себя в руки, затихнуть. Отвечает одно и то же на её вопросы и гонит от себя, пока за дверью не становится тихо. Тогда он оставляет включённым ночник и ложится прямо на полу. Оглядывает комнату по кругу, трогает жёсткие половицы пальцами. Разве на войне ему бывало так страшно когда-нибудь? Нет, там всегда спалось куда спокойнее... Ты или проснёшься или нет, быть может погибнуть во сне будет даже не так страшно, времени на сон всегда не хватало и они выучились дремать даже на позициях в перерывах между боями. На войне не было так страшно, как страшно тут, в мире, теперь. Абель измученно глядит в потолок. "Дождаться бы рассвета... Может станет легче, когда рассветёт..."