Призма

Однажды ты оборачивается и спрашиваешь себя: а все ли я сделал правильно? Верил ли я тем, кто этого достоин?

Талла уже не дышала. Яд полностью растекся по телу шесть часов назад, парализовав ее конечности и мозг. Труп выглядел жутко. Сири боялась его не потому, что он был холодным и жестким, а потому, что он был похож на Таллу. Ужасно похож на того, кто не должен был лежать здесь. Ее учитель мертва, и с этим посоветовали смириться. Все советовали: магистры, чужие наставники, передающие соболезнования по голонету, целители, осмотревшие прибывших на наличие ментальной нестабильности, кто-то — хмурым взглядом, кто-то — с сочувствующими слезами. Но Квай-гон ни разу не советовал, потому что чувствовал то же, что и она — только оцепенение и боль. Они до последнего надеялись, что не потеряют дорогого им человека. Что случилось — не изменишь. Они сделали все, что могли, но, черт возьми! Почему у нее все время такое чувство, что она что-то упускает? Где эта нить, которая разорвалась у нее на глазах? Почему она умерла? Почему они так и не спасли Таллу, ведь препарат был введен! У нее был шанс один к двадцати четырем, так почему это не был двадцать четвертый?! Она злилась. И это было неправильно. Сири выпустила злость в силу, но часть, засевшая глубоко внутри — все ещё терзала. Почему она не справилась? Зачем они вообще поехали на это задание? Если бы только Талла заболела, да, просто по состоянию здоровья не отправилась в эту поездку, может… Может все обошлось бы? Возможно умер бы чей-то мастер, но не Талла, только не Талла! Она ужаснулись своим мыслям. Как можно сравнивать двух равных по ценности личностей? Но как раз таки, дело в том, что они разные, абсолютно разные! Сколько значит для нее Талла — не значит ни один мастер, и что для неё потеря едва знакомого, она упустила того, в ком заключена огромная часть ее жизни? Это эгоистично и бесчеловечно. Но так бы думал каждый. «Не джедай. Только не джедай», — поправляет себя Сири.

***

Как только Оби-Ван узнает о случившемся от Квай-гона, который явно смог собрать свои мысли лучше нее и в двух словах объяснить тому, что произошло, он впадает в скорбь. Сири слабо ощущает учащенное сердцебиение, затрудненное дыхание — больше всего на нее давят эмоции, которые Оби-Ван просто ужасающе громко источает. Это вопль горя и вины. Он выгрызает из себя собственные проступки, становясь одной кровоточащей раной, где нет места состраданию к собственной боли. Оби-Ван винит себя, потому что не был рядом, чтобы ничего этого не случилось, потому что не уговорил совет отправить его вместе с ними, потому что он слаб! Он недостоин ни своего учителя, ни друга, и все, что он делает — лишь портит жизнь всем вокруг. Все его решения неверны! Все его поступки бесполезны! Сири молча подходит к нему и крепко-крепко вцепляется, прижимаясь к плечу. Так, будто это Талла, и у нее никогда не были сломаны кости. Оби-Ван обнимает ее в ответ, мягче, чем эти острые пальцы. Но горечь от смерти остаётся внутри, сколько бы тепла не поступало от живых.

***

В зале совета горят висячие огоньки. Они передвигаются на независимых от гравитации платформах, размером с маленький мейлуран. — Вы не закончили обучение, падаван Тачи, и совет готов выслушать, кого вы предпочитаете на роль своего наставника. Сири подняла взгляд на магистров, когда те перешептывались между собой. Такие чужие, холодные лица… — Я подчинюсь воле совета, — безразлично отозвалась она. Мейс Винду наклонился к Сайфо Диасу и многозначительно указал на падавана в центре комнаты. Диас пожал плечами — вероятно, они использовали ментальную речь, чтобы скрыть неудобные замечания. Хотя и так предельно ясно, о чем шла речь. — Если мастера молчат, быть может, мне довериться воле силы? — раздражённо выдавила Сири. — Контролируй свои эмоции, падаван, — резко вставила Джокаста. Но мастер Тивокки прорычал нечто невнятное, и Ню недовольно фыркнув, откинулась на спинку кресла. — Что ж, падаван Тачи, сейчас у нас не так много мастеров, готовых взять на себя такую ответственность, — с нажимом произнес Сеси Тийн. Такую, как вы, падаван Тачи. Опасную, непредсказуемую, уязвимую. — Но, — Мика Джиитт, добро сощурил свои глаза, — мой друг, мастер Пло Кун, ещё не имеет ученика. И он охотно примет вас, чтобы… — Я согласна, — сухо обрывает его падаван. Мика неловко улыбается, стараясь замять ситуацию, но возмущение Джокасты уже на исходе: недовольное пыхтение прерывается лишь на секунду, прежде чем начинает чувствоваться буря в силе. — Тогда, — мастер Винду складывает руки перед собой, вставая, — заседание совета окончено. Вы можете идти, падаван Тачи. Сири быстро кивает и выходит из душившего ее кокона чужих взглядов, где, кажется, каждый составляет о ней свое собственное досье вплоть до состава костного мозга. Все это раздражает. Да, она выбрала себе мастера, но официально будет его ученицей лишь спустя месяц. Всего лишь месяц на траур. Интересно, где прикупить больше? Будь она более прилежным падаваном, совет дал бы ей больше времени? Нет, конечно нет, ведь правила для всех одинаковы. И ей душно здесь, где ее учителя хоронят под плитами из золота, говоря, что сила — все, что от нее осталось. Сири плохо от одной мысли, что сейчас она находится в мире, который забыл Таллу.

***

Она находит Квай-гона у Зала Тысячи фонтанов. Струйки воды иногда парят в воздухе из-за силы, которую он направляет на мощные потоки. Вокруг чувствуется сильная тоска. — В детстве мы всегда спорили: кто быстрее? — Слова звучат горько, и Квай-гон будто хочет побыстрее выдавить их вместе с болью, — часто она устраивала мне проверки, лазала по горам и неизменно смотрела сверху вниз. И тогда… Тогда рядом был водопад. Капли в воздухе начинают дрожать, некоторые с плеском падают в фонтан и на каменные дорожки. — Я любил ее. Я так ее сильно любил, но кроме жалких обрывков прошлого от нее ничего не осталось. Он тяжело опирается на фонтан, а Сири слышит его приглушенные рыдания. Становится тяжело дышать: ей будто порезали лёгкие, к разрубленным концам прикрепили по камню и бросили в кислоту. Губы сами кривятся, и она садится на соседний бортик, чтобы не упасть. Они сидят так некоторое время, каждый думает о своем, повторяет воспоминания, вырывая из них куски и переделывая на свой лад. Им довольно хорошо в том мире, где можно все исправить, в мире, где от Таллы осталось больше, чем урна с пеплом, больше, чем противный кислый вкус вокруг корня языка. Но в конце концов им нужно очнуться. И принять реальность с несуществующим в ней мертвецом. Сири смакует каждое слово, прежде чем хрипло произносит: — Могу ли я продолжать быть джедаем, если не оставлю все в прошлом? Квай-гон хмуро оглядывается на нее. — Я никогда не оставлю Таллу в прошлом. Она заслуживает большего, чем просто смирение. Сири кивает. Она знает, что учитель Оби-Вана никогда не следует кодексу в том смысле, в котором его понимают все остальные. По этой же причине магистром ему не быть никогда. Это даже славно. Она тоже никогда им не станет. Капли все ещё кружатся, когда она задирает голову и всматривается в искусственное солнце, и блики отражаются в парящей воде.