Призма

Становится не такой уж неожиданностью заставать Оби вана в своей комнате каждый вечер. Он часто приходит просто из привычки. Сейчас они вместе сидят на диване, пьют сок из универсальных железных стаканчиков, которые подходят к любому автомату на улицах первого уровня. Сок странный, немного сладости, немного терпкости, а в остальном — горечь, хотя продавец утверждал, что «слаще вы уже не найдете». Сири нравится горечь, она упивается ею. Оби-Ван задумчиво, в чем-то даже лениво, потягивает из трубочки оставшуюся мякоть. Его рукава мокрые от битвы с роботом уборщиком, который чуть не смел урну с пеплом. Сумасшедшее созданье. Он действительно думал, что это — единственное, что делает ее несчастной? Она отвернулась к окну. Ей нравится, что этот месяц — горький в память о Талле. Но на остальное ей просто все равно: на косые взгляды, на беспорядок в ее комнате, который переплюнул бы даже комнату Квай-гона, заставленную «ничтожными формами жизни» так, будто вся галактика подвергалась тотальному уничтожению. Если не вся, то добрая половина. Ей не было дела даже до Бент — она не приходила с того самого момента, как они с Оби-ваном раскритиковали ее мнение насчёт привязанностей и любви — извечная тема для споров. Невозможно было убедить ее в том, что, если у тебя есть друзья, ты неизменно привязываешься к ним. Бент была несогласна, ну и за Сири долго не пришлось ждать острое словцо, да и Оби-ван чувствовал себя задетым, поэтому они поставили под сомнение ее чувства, как друга. Сама Бент тоже не стала церемониться. Вот так вот они и поссорились. И с тех пор ни с одной, ни с другой стороны не поступало предложения мира. Стало немного грустно, но в целом Сири чувствовала облегчение от того, что не нужно притворяться, будто она старается справиться с потерей перед теми, с кем объясняться не хотелось. Оби-Ван часто обнимал ее, но не умел быть утешающим: его самого постоянно душили слезы. Поэтому они ограничились рукопожатиями и совместной молчаливой компанией. Вот как сейчас. Но Сири часто задумывалась, будь Талла рядом, ей бы не было так тошно от одиночества?

***

На голочасах время доходило до восьми вечера. Искусственное солнце расцветало красными светодиодами, кто-то из админов добавил облака. Оби-Ван сзади завозился, а потом послышалось шипение. Сири обернулась. — Нога затекла, — пожаловался он и попытался осторожно встать. — Заодно налей мне воды, — протянула кружку и тоже поморщилась от боли в щиколотке. — Хотя нет, я сама. Сколько они так просидели? Сири не могла даже вспомнить, когда начался новый день, куда уж ей. Оби-Ван рассказывал что-то о том, что Квай-гону стало лучше, он больше ест и проводите больше времени у растений. Сири подумала коротко. Но назвать его предателем язык не поворачивался. Им всем нужна помощь и каждый справляется, как может.

***

Вода почему-то успокаивала. Когда ей становилось тревожно и тоскливо, она наполняла все тазики отстоенной водой для поливки цветов. Это было бесполезно. Все цветы в ее комнате уже давно завяли, а самое неприхотливое растение покинуло этот мир несколько дней назад, потому что она совсем его не поливала. Сири делала это по привычке. Потому что каждое утро Талла относила эти ведра Квай-гону, а потом… Потом их стал, кажется, относить Оби-Ван. Это так странно. Будто все движется вокруг тебя, а ты застрял где-то в трясине и даже не хочешь шевелиться, только бы больнее не стало. А ещё и новый мастер. Черт, сколько ей осталось? Неделя? Пара дней? Изнутри поднимается паника, сколько, сколько дней она ещё посвятит Талле? Ей не хочется прерывать это, ей не хочется делать вид, что все в порядке, ей хочется, чтобы все знали, что Талла заслуживает большего, чем просто месяц траура! Жалкий месяц, во время которого она собрала каждую мелочь, каждую деталь, оставленную или записанную руками Таллы. Вся стена ее комнаты обвешана маленькими записками о поливке, просьбами, милыми посланиями с улыбками, где-то даже нарисованы смайлики. Она дышит ими по ночам. Зарывается в двухслойные обрывки бумажек, и старается заснуть. Ей одиноко без них, а с ними как будто чувствуешь, что Талла рядом. Хотя, кого она обманывает, они бы не валялись здесь, если бы с Таллой все было в порядке. Сири сжимает в руках передатчик и голопад, оставленные ее учителем в тумбочке. Так и не решается открыть и посмотреть записи, потому что… Потому что стоит увидеть сейчас ее лицо, и от Сири останется лишь голая, выдранная из переплетения души, разрывающая боль. Ей страшно представить, как Талла растворяется в воздухе, если принять то, что ее больше нет, и она лишь ее воспоминание, ее бывший учитель…

***

В последний день она берет бусину золотого цвета. Вероятно, это подделка, но на большее у нее просто нет денег. Сири долго выбирала его у какого-то старьевщика на втором уровне. Вглядывалась в каждую деталь, чтобы сказать: «Вот, оно!» Но как-то не задалось. Выбрала ту, что больше всего цепляла взгляд. На душе — паршиво, на языке — кисло. А завтра уже день посвящения, чужой человек в роли замены и ночные воспоминания с кошмарами, где все вокруг ссорятся, Сири остаётся одна, теряется и никогда не выбирается из темных переулков, пока не просыпается. А открыв глаза, понимает, что могла проспать ещё сколько угодно, потому что здесь все равно нет человека, который ей нужен.