Маленький мир вне камер

Комната утопала в желтоватом, мигающем свете старой настольной лампы – той самой, что грозилась вот-вот испустить дух. Марк, поджав под себя худые ноги в штопаных носках, машинально перебирал пальцами страницы потрёпанного томика Цветаевой. Мысли его были далеко, за тонкой картонной стеной, где приглушённо бубнил по телефону Кирилл. Знакомые шаги в коридоре – быстрые, чуть шаркающие левой ногой (отголосок давней аварии на мотоцикле) – заставили сердце Марка подпрыгнуть. Дверь распахнулась без стука, впуская волну сырости, дешёвого табака и резковатого, но уже ставшего привычным одеколона – Кирилл покупал его в ларьке за углом.       — Эй, ботаник! Не спишь? – Голос Кирилла, хрипловатый от сигарет, неизменно отзывался в душе Марка какой-то особенной, непонятной ему самому теплотой. Кирилл стоял на пороге, промокший насквозь. С его ветровки на вытертый линолеум капала вода. В руках – два пластиковых стаканчика из столовки.       — Держи. Это типа глинтвейн. Сокурсники сварганили. Марк поморщился. Он прекрасно знал этот «глинтвейн» – дешёвое красное вино, щедро сдобренное корицей и подогретое на плитке. Но стаканчик взял, стараясь не выдать дрожь в пальцах, когда их кончики случайно коснулись шершавой кожи Кирилла – на мизинце правой руки у того не хватало кусочка ногтя, память о какой-то общаговской драке.       — Опять свою макулатуру мучаешь? – Кирилл кивнул на книгу. Марк невольно засмотрелся на его руки – сильные, с проступающими венами, испещрённые мелкими шрамами. Он ловил себя на том, что представляет эти руки на своей коже…       — Цветаева. Тебе не понравится, – буркнул Марк, заливаясь краской, но книгу из рук выпустил. Скрипнул переплёт – старый, клеевой, он уже начал рассыхаться. Кирилл с деланым пренебрежением перелистал несколько страниц.       — Фу, опять про любовь-морковь, страдания. В жизни всё проще. – Он отхлебнул из стаканчика, поморщился. Кисло. – Хотя… Помнишь, ты на семинаре у Борисовны читал… – Кирилл вдруг замолчал, и Марк, подняв глаза, встретился с его пристальным взглядом. В глубине тёмных глаз плескалось что-то непривычно мягкое.        – Даже меня проняло, – неожиданно тихо закончил он, отводя взгляд. Марку сладко и больно защемило в груди. Тот семинар… Он помнил, как срывался голос от волнения, как тряслись руки, как Кирилл, развалившись на последней парте, не сводил с него напряжённого, почти гипнотического взгляда. В коридоре что-то с грохотом упало. Пьяный вопль: «Блин, пельмени мои рассыпал, козёл!» Кирилл мгновенно подобрался, рука сама потянулась к шраму под рёбрами – ещё одно напоминание о столовских баталиях. Марк инстинктивно дёрнулся, хотел коснуться его плеча, успокоить, но вовремя себя остановил.       — Ладно, мне пора, – Кирилл поднялся, оставив на разномастной клеёнке тумбочки мокрый кружок от стакана. – Завтра в семь утра подъём, этот хмырь-препод опять заставит экзаменационные работы таскать. Он замер у двери, словно собираясь с мыслями. Взгляд его задержался на Марке – на тонких пальцах, стиснувших книгу, на приоткрытых от волнения губах.       — Спокойной ночи, солнечный, – выдохнул он, и в голосе его прозвучала новая, незнакомая Марку интонация, от которой по телу пробежали мурашки. Дверь хлопнула. Марк ещё долго сидел неподвижно, прислушиваясь к ударам собственного сердца. Взял томик Цветаевой. На страницах остались тёмные, влажные отпечатки пальцев Кирилла. Марк вздохнул, но стирать их не стал. Вместо этого поднёс книгу к лицу, вдыхая смешанный запах типографской краски, сырости и едва уловимый, но такой волнующий аромат Кирилла. За окном монотонно стучал по ржавому карнизу дождь, а в груди Марка разгоралось что-то тревожно-тёплое, чему он не знал имени, но от чего, казалось, уже не было спасения. ---