Маленький мир вне камер

Каким-то чудом они наткнулись на заброшенную, покосившуюся лесничью сторожку. Внутри пахло старой смолой, прелью и сыростью, под ногами жалобно скрипели прогнившие половицы. Кирилл, превозмогая разрывающую тело боль, кое-как накинул на хлипкую дверь ржавую щеколду и тут же мешком рухнул на груду старых, слежавшихся мешков, сваленных в углу.       — Ты… ты живой? – Марк упал рядом, его до сих пор била крупная дрожь. Кирилл издал звук, отдалённо напоминающий смех.       — Удивительно… но, кажется, да. По крайней мере, пока. Они лежали вплотную, плечом к плечу, вслушиваясь в тревожный шёпот ветра и скрип старых деревьев за тонкими стенами избушки. Внезапно Кирилл шевельнулся – так же резко, почти хищно, как тогда, в полумраке библиотечной лестницы, – и навис над Марком. Его ладони, шершавые от ссадин и запекшейся крови, прижали запястья Марка к пыльному, холодному полу.       — Ты… – Марк не успел договорить, слова застряли в горле. Губы Кирилла обожгли его шею, зубы легонько, почти невесомо, коснулись кожи – не столько поцелуй, сколько немой, отчаянный, полный боли и нежности вопрос. Марк судорожно выгнулся ему навстречу, пальцы впились в мокрую, рваную ткань его футболки, словно пытаясь удержаться на краю пропасти. Прошло, наверное, несколько часов. Сквозь щели в ветхих, кое-как прикрытых ставнях начал пробиваться бледный, призрачный лунный свет. Они лежали рядом, обессиленные, но живые. Кошмар остался позади, по крайней мере, на эту ночь. Марк осторожно, боясь причинить ещё большую боль, провёл кончиками пальцев по свежим, воспалённым рубцам на спине Кирилла.       — Очень больно?       — Заткнись, Солнечный, – буркнул тот, но рука его сама нашла руку Марка и крепко сжала, а потом он притянул его ещё ближе, так близко, что их дыхание смешалось. И в этой хрупкой, выстраданной близости было больше слов, чем во всех книгах, прочитанных Марком.