Заблудившиеся в свете или темноте

      — Вы никогда не думали, что смысл нужно не искать, а создавать? Вы ведь пришли не чтобы быть смыслом, а чтобы стать им, — послышалась фраза со спины, создавая впечатление, будто это вовсе не человек, а дуновение ветра, шёпот эха или шелест опавших листьев, что произвели такой глухой звук, но настолько слышный среди полной пустоты звучания. На мгновение появился белый свет, мерцающий своим ослепительным лучом, заставляя прикрыть глаза рукой, но не ограничивая зрение, лишь бы увидеть что-то в этом непонятном сиянии. Но тут он исчезает, и остаётся кромешная тьма без чего-либо. Стоя на месте и размахивая руками, Пьер ничего не ощущает, а сделать шаг робеет. То ли нужно опасаться, то ли стоит выбраться как можно скорее, а посреди всей этой бездны ощутимо чувство призрачности, будто он не здесь, а где-то в другом мире. Как будто окунули с головой под воду. И Пьер думает, что это мираж, видимость его мутна, разум чист, но и в смятении неестественном. Паника охватывает его, и он начинает метаться, раздувая беспокойство и нервозность; сейчас вот-вот кто-нибудь нападёт, подкрадётся и утащит его. Слышится грохот. А затем гул. «Там люди?» — думает Пьер, а затем понимает, что это могли бы быть и дикие звери. Но откуда взяться зверям в этом месте? Тут не так прохладно, довольно согрето, но сыро. Это больше похоже на большое заброшенное здание, которое ничем не освещается, а далеко оно так, что никакие лучи сюда не достают. Сверху небо, а перед ним ещё потолок; звёзд не видно, ничего не слышно, никаких признаков тревоги толком и нет. Пьер идёт вперёд, не добавляя скорости, а умеренными обрывистыми шагами, не задумываясь, может ли ему что-то помешать, хотя боязнь по-прежнему внутри него. Первые секунды, затем минута, ещё одна и ещё. Он не считал, но явно понимал, что идёт слишком долго; это уже напоминало прогулку по улицам. Набирая размах ног больше, расстояние до шума не уменьшалось, и начинали появляться мысли, что это и не та сторона, в которую ему следовало бы направиться, но приглушённый гам не менялся ни на один тон. В начале его пути казалось, что это были разговоры людей, даже большого скопления, как в публичном месте. Резко Пьер притронулся к чему-то бетонному, быстро отстраняясь от внезапного конца пути. Он понял, что это стена, проходя по ней ладонями в ширину и длину. Он видел лишь тусклую белую краску на стене перед собой. Стоило бы идти по краю влево, но он делает шаг назад, как вдруг кто-то останавливает его сзади, хватая за плечо. Его голова стремительно поворачивается влево, остерегаясь опасности, но резко его глаза закрываются, обрывая всё. Несколько странных часов прошли сквозь время; набирая кислород в ноздри, всё больше Пьер очнулся, резко надрывая тело. Не стоило вставать так быстро. Он оглядывается, ничего ужасного не замечая, всё ещё обеспокоен напряжённой обстановкой. Потирает голову, смотрит на ладони и садится обратно на постель. Странные ощущения, будто что-то случилось, но он не может понять, что. Ему приснилось нечто тревожное, а он забыл, хотя это произошло всего минуту назад. Он не доверяет себе, но ничего не поделать; встаёт и идёт ко входной двери. Заглядывает в глазок — ничего нет, изменений нет. Всего пару часов, но ничего не даёт ему покоя; он ходит кругами, почесывая затылок, а в голове пусто. Быть может, он попозже вспомнит, что такого приключилось в этом сне, а пока что мучить себя толку нет, да и поесть надо. Следом слышится урчание живота, и Пьер направляется на кухню за чем-то вкусным; про сон он запомнит точно, ведь такого чувства ещё не бывало.

***

      Андреа чувствует всё и ничего. По крайней мере, он так видит свои бушующие мысли, сигналы бунта, предвестники непокоя и дисфории, блуждающие в незнакомом месте, ища что-то невообразимое, изумительное и божественное. Он обречён на эти муки и не может найти выход; ему хочется бежать, покинуть своё место и гнаться прочь, задвинуть занавес и обвес. Чувства его суетливы и панически бездумны, как качающееся судно в океане, волны под которым развиваются стремительнее вверх и в сторону под влиянием морской беды, настигавшей небо зорким громом, делавшей воды всё черней. Душа его, как воздух в этой необычайной суматохе, волновалась трепетом сердечным, отчего сосуды сужались и дыхание таилось, громким ревом завывая, словно шторм внутри него, а не где-то среди бесконечных водоворотов струй. Сам Андреа мнителен, сердит то ли на себя, то ли на весь мир за то, что покой и вечное безмолвное сознание ему не подвластны. И вот сердце бьётся чаще, ускоряя пульс; каждый удар отдаётся в виски, болезненно ощущая эту боль на всей голове. Дыхание раздаётся по всему кварталу; ещё на пару метров можно уловить тяжёлые вздохи и выдохи, напоминающие отдышку после невыносимо долгой пробежки на холм. Ощутимый пот пробегал по площади всего тела, закатывая свои капли в отверстия, пробуждая дискомфорт и несколько тошнотворных воздействий организма. Руки потели холодной испариной; кисти блуждали по лицу и туловищу, а затем фаланги хрустели, когда от нестерпимой неуверенности Андреа перебирал пальцы между собой, скрещивая их и разминая. Зуд не проходил, как и тревожные мутные аффекты эмоций. Всё это было до боли незнакомо и отвратительно, так, что хотелось плакать, выть и кричать в попыхах, будто кто-то гонится, чтобы убить. Это оставит незалечимые раны, которые затянутся не так скоро, как маленькие царапки от незначительных порезов в доме на кухне. Андреа ходит быстрее с каждым шагом; места-то и не хватает, чтобы развернуться в этом пространстве — это его комната в Палермо. Сознание на пару мгновений отключается, и он приходит в себя. — Ах, да, Палермо… — несколько жалобно вслух проговаривает герой, будто осознавая тщательнее, где он и что ему надо. Мысли притупляются, создавая за собой пробку, состоящую из тех самых трагических раздумий, почти поглотивших чистую душу Андреа. На миг призадумался. Всё казалось бессмысленным, лишённым цели. Мир стал уж каким-то сероватым, Италия не кажется такой весёлой без забот, веки стали тяжелее, и лицо раздулось от солёных капель слёз. Будто что-то «щелк» — и всё пропало. Монолог подошёл к концу, вопросов больше нет, конфликт свершён, и спора отныне нет. Будто в мыльном пузыре и сужающемся вакууме; а как дышать, без преград и болей, что резко судорогу вызывали? Со стороны кажется всё не таким, как было прежде, когда ещё море радовало и фонари сияли. Огонь потух, и крах империи настиг. — И ведь да, Палермо! — уже с неким блаженством воскликнул парень. Возможно, смысл в этом: чтобы убежать на край света и обо всех забыть. Мнить в молчании, тихонько восклицая, якобы чтобы быть незаметным, ведь боль его уже постигла. В попыхах Андреа собирает вещи в сумку, доставая припасы в виде налички и личных накоплений, ещё со времён его учёбы в Болонском университете. Берёт телефон и, по зову сердца, вводит номер матери, как можно быстрее переодеваясь в более формальную одежду. Раздаются гудки, а потом слышится родное звучание. Недолго уделяя этому времени, Андреа узнает у матери, где живёт «та самая Селин», или, как завещал сам дедушка, «un pezzo grosso», а затем, позвонив ей, получает согласие приютить его. Таким образом, герой выдвинулся в поездку во Францию, где какое-то время поживёт у своей тёти. Он немного знает язык, и ему хватит навыков для жизни там. По крайней мере, он попробует остаться, а в случае чего — поищет новое место. Выходя из квартиры, он не прощается, а лишь безмолвно покидает её, двигаясь по коридору к выходу, зная, что не забыл ничего и что всё правильно, на этот раз точно. Он не думает разворачиваться, сомневаться или беспокоиться.