Заблудившиеся в свете или темноте

      Музей кишит невероятными людьми, которых Пьер мельком подмечает вокруг себя. Он на мгновение ошарашен тем, как его охватывает обстановка. И даже не в плохом смысле; это удивляет, ведь парень привык к какому-то смущению и страху. Возможно, музыканты все такие? Их судьба — смириться с чем-то, потерпеть, а потом вывалить всё на бумагу в виде нот. Музыка действительно когда-то спасла его, он это знает и вспоминает каждый день с большим признанием кому-то вроде «бога нот и великого творения». Искусство воодушевляет Пьера, это то, что нужно всем хотя бы раз в жизни. Оно даёт новые пути; ты сам творец своей жизни, сам придумываешь и воплощаешь. Никто не стал бы осуждать, если бы общество не являлось таким язвительным, лицемерным и самоуверенным. Пьер пытался понять свою проблему, а точнее — почему его симфонии не производят должного впечатления и фурора на других. Он был и разгневан, и печален, ведь никто его так не понимал, как он сам, когда начинал сочинять; это придало всей жизни смысл, не создало порок и появилось некое желание. А затем всё горько пало с большим гулом и грохотом: сердце разбилось на множество мелких осколков, которые невозможно собрать, так как все ладони будут окровавлены. Он старался изо всех сил, каждый день что-то создавал, даже когда пропадало вдохновение; в воздухе не царила тишина, а за окном раздавалась гремучая молния, нагнетая всё больше печали и отчаянья. После ужасной критики, разочарования в себе и оскорблений со стороны мира, близких и друзей, Пьер забыл о музыке и своей мечте. Лишь изредка садясь за стол и сочиняя что-то, он оставлял это лишь в своём сознании, навсегда уплывая далеко в отдалённую часть мозга; он больше не вспоминал интересное звучание того или иного лада. Он забыл, что такое счастье и как должен звучать минор. Теперь его жизненный минор постиг, накрывая вечной меланхолией и тоской по родному инструменту, заставляя винить себя и плакать от раскаяния, думая, что вина действительно его. Он стал ненавидеть лишь себя и не допускал и мысли, что кто-то столкнул его на данный эпизод жизни — от счастья до безумия, когда больше ничего не приносит радости и удовлетворения. Нечем больше довольствоваться. И угнетение пожирало его с каждым днём; дождь становился сильнее, а шум в ушах бьёт по перепонке всё сильнее. Всё слишком перевернулось и стало непоправимо. Пьер опоминается и идёт вглубь коридора музея, поднимая глаза выше. Резкий «щелк», будто что-то в каком-то месте взорвалось. Или починилось? Ему безразличны все картины до единой, люди стали не теми, что ещё минуту назад. Какие-то прозрачные и банальные кажутся. Мир больше не тускнеет, не мрачнеет и не ужасает, но по-прежнему оставаться здесь странно пусто. Пьер притуплён и бездумен, будто не нужно уходить, но и стоять на месте уже слишком диковато. Застывая в людном месте, он забывает о том, что это несколько абсурдно; тем не менее, его это не волнует. Но виднеется макушка, стоящая у небольшой картины. Это не конец помещения, но к нему нужно пройти сквозь барьеры. Немного торопясь, Пьер движется по направлению к золотистым кудрявым локонам, что успел запомнить намеренно, лишь бы они не сдвинулись с места и не потерялись среди бесконечных очередей и толп. Он подошёл к этой картине. Это Ван Гог, он узнал. А что за парень разглядывает его?

***

      Андреа заходит внутрь музея, рассматривая детально всё — от цветовой гаммы до охранников и посетителей. Картин просто огромное множество; разноцветные и известные работы стоят абсолютно везде, и ни одна не остаётся без внимания. Долго выбирая свой маршрут, парень идёт от одной работы к другой, ненадолго приостанавливаясь у каждой, задумываясь сначала, нравится ли ему её образ в целом, прежде чем замечать детали. Будто бы ища что-то своё, родное и почти что утомительное для остальных. Когда-то искусство его интересовало, но явно не живопись на холсте; точнее, он просто не умел и не учился рисовать что-либо. Изредка на учёбе в школе или университете писал стишки, любовался природой за окнами, рассматривал детали в кабинете и своих «коллег» по кабинету. Но ему скорее досадны картины, особенно портреты. Он думает о родных, которых быстро утратил, и о местах, связанных с ними. Андреа имел очень дальних родственников, но всё же родных; некоторые из них излучали собой его суть и смысл всего. Порой он смотрел на портреты бабушки и чувствовал обиду на себя, что так редко и нечасто звонил ей, тем более приходил. Она, как и многие его кровники, жила в Италии, в Болонье. И вот он стоит перед картиной Ван Гога, где в первую очередь замечает деталь — пожилую пару у набережной. Всё это заставляет его вспоминать снова и снова, пока слёзы не пробьют. Он не может просто забыть, но изредка задумывается над этим, над тем, что всё значение придавал именно месту, где вырос, где все были рядом. Разве было правильно уехать? Это мучает его только сейчас; конечно, когда он пришёл на похороны, он обдумывал это, винил себя, ощущал острое понимание потери и что стоило остаться. Все были рады, узнав, что Андреа уедет туда, куда он хочет. Но с того момента он не чувствовал радости и какого-то впечатления. Сейчас ему просто хочется вернуть время назад. Это ужасное чувство безвыходности добивало его; он не чувствовал себя значимым и нужным даже для себя самого. Он во Франции, где плачет от картины, где всего лишь есть бабушка, которая счастлива смотреть на замечательные звёзды неба Ван Гога со своим любимым мужем. Как бы сильно Андреа хотел вернуть всё и не испытывать утрату и ощущения бездомного. У него есть дом, он хочет туда вернуться, но будто в душе дом он навсегда потерял, как и потерял себя — то ли из-за переезда, то ли из-за внезапной печали, что накрыла его однажды в глубоком прошлом, ещё живя в Болонье. Закрывая глаза на минуту, он хотел открыть их и увидеть что-то, что спасло бы его и вытащило от чувства отвратительного кома в горле, от текущих слёз по щеке. — Здравствуйте, — быстро произнёс незаметно подошедший парень слева. Андреа сначала испугался; он был уязвим, погряз в мыслях. Подтирая мокрые следы на веках, он разворачивается к собеседнику, едва кивая в знак взаимного приветствия, боясь сказать что-то писклявое из-за недавнего кома. Но решившись утаить неловкое молчание, он кинул: — Я Андреа. — Парень опешил. — А вас как зовут? Щенячьи глаза Пьера заметили следы только сейчас. Он побоялся, что нарушил покой нового собеседника, но не жалеет, что решился подойти. — Пьер де Кон, — без каких-либо намёков обменялись парни информацией, отворачиваясь к картине. Оба находились в небольшом смятении — то ли от неожиданности, потому что никто из них не планировал знакомства в таком месте, то ли от слёз Андреа. Пьер уже начал задумываться о повторении этого знакомства, лишь бы паника переживаний пропала; он понимал, что и парень рядом волнуется, раз его застали в таком состоянии. — Почему вы здесь? — поинтересовался Пьер, сам не понимая, что хотел бы услышать. Ему просто было интересно, к тому же учитывая, как сильно зацепила его эта картина в тревожных чувствах. — Картина понравилась, решил разглядеть подольше, — незамысловато ответил парень, не особо веря, что тому действительно важно это. Они оба не знали, почему говорят, но никто не уходит пока что. Андреа забыл о своих стрессовых мыслях, а Пьер не думал о том, что происходит вокруг них. Каждый призадумался о своём, но после ответа Андреа уже о картине — какова суть? Пьеру казалось, что конкретно это полотно было самым зорким среди всех других. Быть может, его и сама картина заинтересовала, но он точно запоминал не броские синие цвета и жёлтые лучи, которых не было ни у одной картины в его поле зрения, а также завитки блондинистых волос. Будь воля, он бы рассматривал своего собеседника, ведь что-то его цепляло и заставляло каждые пару минут поворачиваться вправо. Картина издавала мелкое журчание вод реки Рона, цепляла своими экспрессивными жёлтыми фонарями, исцеляла некий благий смысл и таила в себе ключи на все замки. Пара, изображённая на ней, будто счастлива быть там, любоваться этим видом и любить друг друга здесь и сейчас. Небо передавало тёмное время суток, что так умело и любимо изображал Ван Гог; казалось, это его самое недостижимое желание, которое он смог восполнить не раз. По сравнению со «Звёздной ночью», «Звёздная ночь над Роной» издавала позитив, тепло и лишь безмятежность. Мягкие переходы среди красок, жёлтый приятно лёг на темно-синий цвет, создавая размытыми мазками свою душевную светящуюся арку. На небе этот свет кажется не таким ядовитым, но его отражение на воде создаёт впечатление, что это изображены салюты. Даже белеющий голубой цвет находит своё место среди глубокой ночи, бесконечных светил и милейших превращений. Все цвета сплетаются воедино, никак не мешая друг другу; они создали волшебную композицию соединения неба и земли, что очень непривычно создателю. Именно так оба видели эту картину. И чтобы удостовериться в этом, Андреа решил поделиться своим переживанием по отношению к таким гармоничным цветам: — Я впечатлён изображением воды. Мне эти отражённые лучи напоминают о доме, — еле заметно шевелит ртом, как бы улыбаясь. Давно не было такого родного чувства. Родного? — Ваш дом так же в Арле? — намекая на пейзаж этого места, интересуется Пьер, ведь он помнит историю картины; всё-таки он любит учиться. — Нет, там я не был, — усмехается парень, продолжая, — Мой дом — Италия. Болонья или Палермо… Я уж и не знаю даже. Но в Палермо точно похожее море. Фонари так же отсвечивают на истоки. Пьер улыбается в ответ; он понял, что ему доверили что-то ценное. Значит, Италия? Эти солнечные глаза и волосы напомнили ему именно шедевральные места в ней. — Мне особо ничего не приходит на ум, говоря по правде. Но эти фонари схожи со свечами, которые всегда ставили в залах перед оркестром, — пытается найти что-то в себе он, подозревая, что вся эта живопись ему ещё аукнется. — Вы играете в оркестре? — с энтузиазмом реагирует собеседник, ожидая положительный ответ и рассказ о том, какую роль занимает его новый приятель. В ответ Пьер лишь кивает и показывает пальцы. Верно, они длинные и худощавые, Андреа сразу понимает и раздувает губы в стороны; ему нравится музыка. Раздаётся внезапный звонок. Они не пугаются, но опускают глаза на руку Андреа — телефон гудит. Он поднимает трубку и слышит Селин. — Va tutto bene, non preoccuparti! — не дослушав тётю, выдаёт парень в трубку с ужасно невозмутимым итальянским акцентом. Пьер этого явно не ожидал и заливается красками, на секунду забывая, откуда его друг, и смеётся от такой грубой интонации. — Всё, пока, скоро буду. Андреа поднимает щенячий взгляд на знакомого и якобы извиняется. То ли за невольный возглас, то ли за нежелательный уход в ближайшее время. Но парень всё понимает и прощает его, успокаивая своей спокойной реакцией; тогда оба притупляют внимание в ожидании. Стоило бы попросить телефон? Но он уже разворачивается… — всплывают слова в голове Пьера, но слишком поздно; пусть спешит скорее домой. И тогда золотистая макушка уходит вглубь, заставляя его броситься за ней, догнать и… не отпустить. Но Пьер немного стоит, ждёт, думает. Смотрит на полотно, но интерес не исчез. Он и правда только что подумал, что ему будет вновь безразлична картина. И с чего бы? Недолго думая, он разворачивается, как его товарищ прежде, и выходит из музея. Скука настигает его довольно быстро, пока он проходит мимо незнакомцев на тротуаре. Для него это странные ощущения и какая-то тоска; это сильно непривычно и странно. Он поднимает глаза и видит уже наступающий мрак. Всего-то 10 часов, а уже смеркается. Да не то чтобы смеркается, а скоро будет глубокая ночь. Его шаги ускоряются; Пьер не любит бродить один по улицам поздно, да и спать ложиться поздно он не сильно желает. Со временем фонарей зажигается всё больше, а толпа рассасывается. Пару шагов — и он уже идёт по не такой людной улице, где практически нет туристов и редко кто выходит надолго. Пьер всё ещё движется по направлению реки, не отходя от этого маршрута. Уже ночь, идти не так долго и далеко, он решает замедлиться и немного полюбоваться небом. Останавливаясь на пироне, Пьер замечает яркие жёлтые светильники в окнах. Через реку напротив практически все окна в разных квартирах освещены, столбы фонарей светят ярче, а отражение на реке увеличивается. Это сильно напоминает ему одну работу. Пьер улыбается и чувствует разрастающееся тепло у себя в груди, наполняясь, как сосуд, чем-то важным и примечательным. Он ощущает родимое чувство дома, как будто уже лежит в постели, уютной и домашней, пропитанной свежим воздухом после проветривания комнаты. Ему это не подвластно и не так привычно, поэтому привыкать ещё нужно будет долго. Но когда он придёт домой, он не пойдёт спать, а достанет листы для нот, почистит фортепиано, очистит разум и напишет то, что станет ему напоминать о сегодняшнем дне. Он обязательно возьмёт с себя обещание, что сможет передать золотой цвет, переход от синего к голубому и ядерно-жёлтому, итальянский язык и родное чувство на бумаге в виде миноров. Ему приходит сообщение от незнакомого номера. Ветер становится сильнее и холоднее, рукам неприятно, но нужно прочитать. А там: «Вы никогда не думали, что смысл нужно не искать, а создавать? Вы ведь тоже пришли сюда не для того, чтобы быть смыслом, а чтобы стать им.» И он вспомнил тот самый сон, о котором… забыл. Пьер будет ещё долго думать над этим, вспоминать о сне, заглядываться на золотистые кудрявые волосы у каждого прохожего, вглядываться в жёлтый свет у лампочек, видеть плавный переход от синего к голубому, постоянно ходить в музей Орсе, прилететь когда-то в Италию, заметит пожилую пару у реки, пересматривать работы Ван Гога. Но сейчас этот номер больше недоступен, он удалён или скрыт. Пьер де Кон забудет об этом, но теперь он обрёл стимул. У него есть смысл, цель и мечты.

Он вернул покой и счастье.